Там все осталось таким же, как прежде. Так же стеной стояли болиголов и медуница, так же густо росли кусты орешника, закрывая небольшой бочаг от чужих глаз, так же темно поблескивала зеленая вода под замшелыми мостками. Я пришла на рассвете, замерзнув до зубовного стука, и вода озерца показалась мне теплой, как парное молоко. Поплавав в ней, я вышла и в чем мать родила уселась возле почерневшего столба Перуна. Бояться было нечего: никто, кроме меня с Маруськой, сюда прийти не мог, крутичевские бабки, знавшие о существовании древнего идола, уже давно не выползали со своих дворов, а никаких приезжих не было на тридцать верст в округе. Я прижалась лицом к мокрому от росы столбу, закрыла глаза, позвала свой шар, и он пришел. Времени я не замечала, и, когда открыла глаза, оказалось, что солнце уже стоит высоко над лесом, пронизывая насквозь воду озерка и прыгая горячими пятнами по траве вокруг меня. Я встала, потянулась, подумала, не искупаться ли перед обратной дорогой? Мельком взглянула на свою грудь – и увидела две небольшие, с горошину, вмятины на коже: между грудями и под левой. И все.

– …Детка, такого не бывает, – сказал Шкипер, когда мы сидели на пустом пляже Лидо.

Был вечер, багровое солнце садилось в спокойное, еще шевелящееся волнами море, нагревшийся за день песок остывал, вдоль побережья искрились огни отелей. Со стороны нашего ресторана доносился бешеный ритм «Румба да гитана», и голос Челы, усиленный микрофоном, перекрывал шум и гомон дискотеки. Шкипер держал в руках верх моего купальника, разглядывал то, что осталось от двух пулевых ранений, и я видела, что он по-настоящему сбит с толку.

– Своим глазам не веришь? – Я, покосившись на набережную, отобрала у него купальник. – А вспомни, как с Жиганом тогда было. Тоже за неделю все затянулось.

– М-да… – Шкипер потер кулаком лоб. – И чего вы с Маруськой денег не берете, а? Давно бы миллионершами стали обе.

– Нельзя, сто раз ведь говорила.

– А если попробовать?

– Нет, я боюсь.

Шкипер ничего не сказал и замолчал надолго, глядя на неуклонно опускающееся в море солнце. Я не трогала его, раздумывая, искупаться еще раз или не стоит, и вздрогнула от неожиданности, когда Шкипер вдруг поднялся и сказал:

– Пойдем домой, Санька. У меня дело к тебе.

– Господи, – испугалась я. – Мы разводимся все-таки?

– Пока нет, – без улыбки сказал он. – Другое кое-что.

То, что дело действительно серьезное, я поняла, когда Шкипер открыл передо мной дверь своего кабинета. Это была небольшая комната на втором этаже дома, куда я за все время жизни в Лидо заглядывала лишь раз-два. В отсутствие Шкипера она была заперта. Обычно они собирались там с ребятами обсуждать текущие дела, но даже Милке ни разу не удалось подслушать ни слова: говорили тихо. В кабинете стояли простой письменный стол, телефон, несколько стульев и впечатляющий своими размерами сейф.

– Запоминай комбинацию, – сказал Шкипер, зажигая свет и подводя меня к этому бронированному монстру. – Запоминай, детка, записывать не надо.

– Зачем, Шкипер? – робко спросила я. – У меня с цифрами плохо, забыть могу…

– Постарайся не забыть, в твоих интересах.

С третьего раза мне удалось самой открыть тяжелую дверцу. Внутри, к моему легкому разочарованию, не было ни пачек долларов, ни золотых слитков, ни бриллиантов. Нет, бриллианты все-таки были – мои. Но о том, что они здесь, я знала, и новостью для меня это не было. Шкипер показал мне на один из стульев, нырнул в сейф и вытащил стопку фотографий.

– Посмотри.

Я с любопытством взяла фотографии в руки и принялась одну за другой раскладывать по поверхности стола. Шкипер стоял у двери, и я спиной чувствовала его взгляд. Через несколько минут я потрясенно спросила:

– Это фотомонтаж?

– Нет.

– Но как же… Как у тебя это получилось?

Шкипер не ответил. Я на всякий случай взяла в руки одну из карточек и поднесла к глазам, словно могла таким образом выявить подделку. На фотографии был запечатлен край голубого бассейна, возле которого в низком пляжном кресле сидел один из известнейших людей России, которого регулярно показывали в теленовостях. За его спиной стояла, положив руку непосредственно ему на плавки, совершенно обнаженная девица. Рядом в таком же кресле сидел Шкипер, и еще одна девица пристроилась у него в ногах с коктейлем в руке. Шкипер и влиятельное лицо держали в руках полупустые бокалы и улыбались друг другу. Качество фотографии было таким, словно снимали с двух шагов. И никакого монтажа я не обнаружила.

Я начала перебирать другие фотографии. Залы больших ресторанов, бары, холлы отелей, теннисные корты, залы для приемов… Один из интерьеров я узнала – это был банкетный зал гостиницы «Мадлен» в Париже. На фотографиях были люди, которых я никогда не встречала вживую, но часто видела по телевизору. Многие были мне незнакомы. Но на каждой фотографии эти люди разговаривали со Шкипером, пожимали ему руку, сидели за одним столом в ресторане или (я не шучу) обнимали его за плечи, словно нарочно позируя. На некоторых фотографиях Шкипер отсутствовал, зато вместо него был… Жиган.

– Шкипер, что это? – в который раз растерянно спросила я, откладывая в сторону очередную карточку, где – опять на фоне какого-то южноморского пейзажа – было запечатлено просто жесткое порно. – Это… Это же министр? Я правильно узнала?

– Угу.

– А он… знает?

Шкипер только усмехнулся.

– А… где все остальные?

– В смысле?..

– Ну… здесь ты и Жиган. А другие? Боцман, Грек, Ибрагим? Их ни на одной карточке нет… Что это вообще такое? Зачем ты мне это показываешь? Для чего мне это знать?