– Ну что же это опять такое… И здесь поехало, и здесь… Полрукава оторвал, оборки тоже, пуговицы все до одной заново пришивать… Шкипер, тебе не стыдно?! – Я запустила в него туфлей.

Шкипер ловко поймал ее, сел, потянулся, взял в ладонь мои волосы и нежно, но настойчиво притянул меня к себе.

– Ты бы еще на руку намотал – да по полу… – проворчала я. – Заколки не видал?

– Куда-то под диван улетела. Сиди, я вытащу…

– А свет ты зачем вырубил?

– Это не я, это твоя вторая туфля в лампу спикировала.

– Да ты что?! – испугалась я, вспоминая, что в самом деле слышала какой-то треск и звон. Но Шкипер усмехнулся, сказав, что пошутил и что свет выключился сам.

– Наверно, Леший ваш из вредности рубильник в коридоре дернул.

– А потому что не хрен коммерцию людям курочить! – вдруг угрюмо прозвучало из-за запертой двери. – Взяли моду – артисток со сцены, как блядей, утаскивать, а за что люди деньги платят?!

Я подпрыгнула от неожиданности, испуганно посмотрела на Шкипера, но тот заржал в голос и сообщил в сторону двери:

– Грешно ближнему завидовать, дорогой!

– Было бы чему завидовать! – ехидно отозвался Леший. – Суповой набор трахает и радуется еще – тьфу! Я б такое и с доплатой не взял…

Послышался быстрый, удаляющийся звук шагов: Леший таким образом оставлял за собой последнее слово. Я настороженно покосилась на Шкипера. Тот удивленно потер кулаком лоб:

– Слушай, неужели Ангел тебя толще?

– Да бог с тобой! Еще дохлее! И грудь на два размера меньше!

– Так чего же он воняет?! – возмутился Шкипер. – И вообще, слушай, тебе этот папаша всенародный не надоел еще? По-моему, он забыл, чье тут все.

– Шкипер, фиг с ним, – поспешно сказала я. – Он скотина, конечно, но без него у нас вообще ничего не вышло бы.

– Пусть хоть разговаривает по-другому…

– Он по-другому не умеет. На том всю жизнь и горит. Ты своих чижиков воспитывай, а моих цыган не трогай. Они другими не будут.

– Ну, как хочешь, – мирно сказал Шкипер и зашарил руками вокруг в поисках одежды. Я, понимая, что на эстраду сегодня уже не выйду, так же на ощупь искала джинсы и свитер.

– Вы надолго?

– Нет, на пару дней. Дела.

– Я тебя скоро узнавать перестану, – упавшим голосом сказала я. – А Бьянка уже не узнает.

Словно в опровержение его слов, в коридоре послышался приближающийся стук каблучков, ручка гримерки закрутилась, и девчачий пронзительный голос запищал:

– Саша! Санька! Вы что заперлись?!

– Шкипер, сволочь, надень штаны! – зашипела я. – Ребенок рвется!

– Мать твою… – Шкипер вскочил. – Бьянка, детка, сейчас!.. Ты чего не спишь?!

– Она работает.

– Да какого черта?!

– Не ори. Она сама захотела.

Это было правдой. Двенадцатилетняя Бьянка уже давно просилась на эстраду, но, зная, что Шкиперу это не понравится, я долго отказывала ей под тем или иным благовидным предлогом. Но отказывать становилось все трудней, потому что Милкины дочери все до одной во время сезона выступали вместе с матерью, и втолковать Бьянке, почему ее ровесницы могут танцевать в ресторане, а она – нет, было невозможно.

– Милая, они же цыганки…

– А я кто?! – искренне удивлялась Бьянка, с четырехлетнего возраста слышавшая в доме цыганскую речь, лихо болтавшая по-цыгански, певшая и плясавшая не хуже Милкиных девчонок. Она и отца, кажется, считала цыганом, в чем Шкипер не разуверял ее, считая, что объяснять двенадцатилетней девочке всю сомнительность ее происхождения ни к чему. С семи лет она ходила в школу, и довольно долго я не пускала ее танцевать, ссылаясь на то, что выступления заканчиваются поздно, а на занятия вставать рано. Но на каникулах эта причина снималась сама собой, и Бьянка с триумфом вылезала на эстраду, срывая бешеные аплодисменты. Во-первых, выступления детей всегда проходили на ура. Во-вторых, Бьянка, несмотря на юный возраст, была очень хороша собой. От Шкипера она взяла только светлые серые, почти прозрачные глаза, странно смотревшиеся на темно-смуглой рожице. Но все остальное – правильный овал лица, немного большой, но красивый рот, огромная копна вьющихся черных волос, высокий для ее возраста рост – было от матери, топ-модели, и Бьянка обещала вырасти в невероятную красавицу. На эстраде она, выросшая среди артистов, держалась очень непринужденно, ловко плясала «венгерку» в своем ярко-красном шелковом костюме, пыталась петь, и я была вынуждена признать, что кое-какой голосок у ребенка имеется.

– Все, Шкипер, готовься, – со скорбным выражением лица говорила я. – Пойдет твоя девка в кабаре петь. Если ноги хорошие отрастут, могут и в «Мулен Руж» взять.

С чувством юмора у Шкипера всегда все было в порядке, но, когда дело касалось Бьянки, он переставал понимать всякие шутки:

– Щас! Как же вам! Не дождетесь! Ей учиться надо, а потом… А потом – замуж, и все!

– Ну да, как же, за прынца датского… – язвила я.

– Ага, за прынца! Если он мне понравится! А со своим кабаком цыганским идите куда подальше!

– Так зачем же ты на мне-то женился, брильянтовый?! – взвивалась я. – Взял бы замуж какую-нибудь мымру из лондонского пансиона для девиц, пусть бы Бьянку воспитывала в духе!

– Мне – мымру?.. Ну-у, зачем это еще… – притворно тушевался Шкипер. – Я с ней, как спать-то, не знаю. Пусть уж лучше ты, хоть сиськи какие-то имеются и жопа… Опять же, родственники лондонские – отдельный геморрой. Не в ту сторону при них сморкнешься – уже дурной тон. А к вашему хору голодных я вроде попривык уже…