— Ай, ко всему привыкаешь.

— Не хочу я ни к чему привыкать. Мы даже за решеткой так не вкалывали. А по мне, так лучше сдохнуть, чем горбатиться на воле. У меня руки отнимаются. Ноги ноют. А спина болит так, словно на ней мясник разделывал говяжью тушу.

— Погода не всегда выдается такая солнечная, — попытался утешить Гуди, но ему удалось лишь нарисовать в моем сознании картины снега, слякоти, воющего ветра и грязи.

— По мне, так уж лучше вернуться в тюрягу, — пробормотал я себе под нос.

— Ага, думаю, я тоже предпочел бы вернуться в армию, — разделил мои чувства Гуди.

— Кстати, а почему ты не там? Почему ушел? — спросил я, и тут меня внезапно осенило: ведь Гуди никогда не рассказывал о времени, проведенном в рядах вооруженных сил. Мы либо болтали о футболе, либо вспоминали старые добрые времена, либо обсуждали мои прошлые выходки, но он ни разу даже словом не обмолвился о службе в армии. Признаться, до этого момента я и сам не проявлял интереса к данному вопросу. Слишком уж увлекся собственной вновь обретенной свободой, чтобы заботиться о том, что там думает Гуди. Теперь мне вдруг стало интересно.

— Я не сам ушел. Меня вышвырнули. Ясно? — выпалил он, и я заинтересовался даже больше прежнего.

Гуди уточнил: — Несанкционированная стрельба, — заявил он и объяснил популярнее: — Прострелил кое-кому задницу.

— Кто? Ты? Ты правда кого-то подстрелил? Кого? За что? Давай-ка колись, чувак, кому ты там продырявил зад? Восполни-ка пробелы.

— Так, одному трусу в Боснии. Нас туда ненадолго забросили с миссией ООН.

— И зачем ты в него стрелял?

— Он удирал, я не хотел этого допустить, — изложил мой друг таким тоном, будто в мире нет ничего более очевидного, и у меня сложилось впечатление, что именно это он и сказал в свое оправдание, когда предстал перед трибуналом.

— Но ты ведь его не убил?

— Нет. Всего лишь продырявил штаны. Он не пострадал. То есть, конечно, пострадал: он вопил как резаный и все залил кровью. Ну, ты ведь понимаешь, что я хочу сказать. Он выжил… вроде.

— Ну и психопат же ты, — заключил я, но Гуди лишь пожал плечами. — Интересно, что при этом чувствуешь?

Ну, когда в тебя врезается пуля.

— Не знаю. Их языком я не владею, так что и не спрашивал. Но, кажется, боль довольно-таки жгучая.

Вот в такой манере некоторое время и продолжалась наша беседа, Гуди постоянно обходил вопрос своей службы в рядах вооруженных сил, так что становилось ясно: он либо не желает вдаваться в воспоминания, либо хочет приберечь их для себя. И его можно понять. Я никогда не служил в армии, так что толку разговаривать со мной на эту тему? Я — лицо гражданское и никогда не вникну во все тонкости дерьмовой армейской жизни, расскажи он мне об этом хоть целую сотню раз. Так какой смысл напрасно сотрясать воздух? В отношении тюрьмы я вел себя аналогично. Разумеется, если бы я повстречал какого-нибудь рецидивиста, мы, вполне возможно, обменялись бы уголовным опытом и впечатлениями за кружечкой-другой пива, но обсуждать подобное с людьми, ни разу не знававшими ужасов тюремного заключения, не совсем корректно. Наверное, такое чувство испытывает представитель любого рода деятельности. Если вам не приходилось учиться на дантиста, то вам вряд ли удастся поддержать разговор о зубах даже на уровне местного пломбировщика дырок, повстречай вы его в пабе. В конечном итоге разговор вместе с пивом плавно перетек в другое русло, а свои вопросы я решил отложить до лучших времен.

Хотя русло, куда, собственно, направился наш разговор, не совсем совпадало с моими интересами.

— Ты уже виделся с Норрисом? — поинтересовался Гуди.

Я поведал ему о нашей короткой встрече в ночь после моего возвращения и о его исчезновении после нападок Терри.

— А что?

— Да нет, ничего. Просто он тебя искал, чтобы перекинуться парой словечек, но при Терри разговаривать не мог, — объяснил Гуди и с заговорщическим видом вдруг перешел на шепот. — Что-то по поводу работы.

— Ну, ясно. Значит, Мило на воле уже целых пятнадцать минут; давайте-ка придумаем что-нибудь, и поживее, чтобы до вечернего чаепития он вернулся обратно в тюрягу? Выходит так?

— А? Не знаю я. Это все, что мне известно, — возразил Гуди. — Он только сказал, что есть работенка — настоящее дело, — и подумал, что она может тебя заинтересовать.

— Погоди-ка. Значит, поэтому Терри на него набросился? — рассудил я. Дошло наконец. Гуди как-то неубедительно пожал плечами. — Так-так, если ты в курсе и Терри тоже, скольким еще людям проболтался этот трепач?

— Может, стоит спросить самого Норриса? — равнодушно потягивая пиво, предложил Гуди.

— Ага, отличная мысль. Я пять минут болтаю с ним о его планах, он уходит, выполняет задуманное, а меня загребают за преступный сговор.

— Брось, не преувеличивай. Что тут противозаконного, если ты просто поболтаешь в пабе с приятелем за кружечкой пива? — поднажал Гуди.

— Нет, меня это не интересует. И знать ничего не хочу. Как вы, чуваки, понять не можете? Я теперь не тот, что прежде. Я полностью изменился. Исправился. Я ведь рассказывал, как у старушенции из сумки выпала десятка?

— Мило, эту историю ты рассказывал уже раз шесть.

И, кстати, в пятницу вечером ты, помнится, заявил, что нужно было толкнуть засранку на дорогу и кусачками срезать кольца с ее старушечьих пальцев.

— Не мог я такого сказать, — протестовал я, пытаясь припомнить, было такое или нет.

— О нет. Конечно, не мог. Такое ведь противоречит твоей натуре, ворюга хренов!

— Даже если и так, то это всего лишь шутка.

— Преступный сговор с целью обчистить старушку. Это пять лет, дружище.