— Даррен, похоже, ты так ничего и не понял. Нас больше не существует в природе. Все кончено.

— Погоди минутку. Мы что, даже друзьями остаться не можем?

— Мои друзья не обращаются со мной так, как это делал ты.

— Я уже принес свои извинения.

— Я тоже. Прости, что ты снова ушел, несмотря на мои страстные речи о том, как тяжело и невыносимо мне с тобой расставаться. Я ведь тебя предупреждала, чтобы больше такого не повторялось. Помнишь, как я тебе это говорила?

— Да, — ответил я, хотя помнил смутно.

Подобного рода разговоров в те времена мы заводили бесчисленное множество, так что с уверенностью сказать, какой из них Элис имеет в виду, я вряд ли мог. Тогда слова ее воспринимались мной как своего рода комплименты вроде: «Я люблю тебя и не хочу расставаться ни на миг». Я и не осознавал, что на самом деле слышу угрозы. Вот в этом все женщины: нет чтоб подойти и выдать все прямым текстом, так им вечно надо запрятать смысл где-нибудь между строк, и храни вас Господь Бог, если до вас он не дошел.

— Помочь вам донести покупки до дома? — Это все, что я нашелся сказать.

— Нет уж, спасибо. Не могу я доверить тебе яйца. Вдруг ты с ними сбежишь.

— Бьешь ниже пояса.

— Ага. Я так и думала, что это тебя заденет.

— Мамочка сердится на плохого дядю за то, что он ушел, — обратился я к Марку, который в ответ пустил из носа несколько пузырей.

— Мамочка не сердится. Мамочка всего лишь хочет, чтобы плохой дядька занялся тем, что у него получается лучше всего, и снова ушел.

— Мамочка не любит плохого дядю, хотя когда-то мы с ней дружили.

— Да, но плохой дядя скверно обошелся с мамочкой, поэтому мы больше с ним не дружим.

— Плохой дядя хочет просто извиниться и попросить прощения за свой скверный поступок.

— Мамочке не нужны извинения плохого дядьки.

Мамочка хочет жить своей жизнью.

— Я знаю. Но городок наш маленький. Поэтому мамочка будет постоянно сталкиваться с плохим дядей. И плохой дядя хочет помириться с мамочкой и снова быть друзьями.

— Мамочка советует плохому дядьке переходить на противоположную сторону улицы каждый раз, когда он ее увидит, и больше никогда ей не докучать.

— Вот видишь, какая она, — сказал я Марку, хотя его, похоже, это тоже ничуть не волновало.

Из-за угла вырулил автобус, и Элис принялась собирать сумки и пакеты. Я и надеяться не смел, что она вообще взглянет в мою сторону даже чтобы попрощаться, но вместо этого она сбросила личину непробиваемой стервы и заговорила со мной тоном, который я уже начал забывать.

— Послушай, Даррен. Мне трудно будет это произнести, но я все равно скажу. Тогда ты просто не сможешь более меня доставать. Когда-то я действительно тебя любила. Любила сильно. Даже слишком. До безумия… Но что, ты думаешь, я вспоминаю, оглядываясь на те дни? Только боль. Не любовь… а боль. Это неправильно. Ты очень сильно ранил меня, Даррен. И ранил так, что и представить себе не можешь… А я никогда не смогу простить тебя за это. А свою фантазию о том, что мы можем начать все сначала и снова быть вместе… Просто выкинь ее из головы.

Этого не будет никогда. Ты для меня в прошлом… Всего лишь воспоминание. Я попытаюсь думать о тебе нежно, когда смогу, но такое вряд ли будет часто случаться. Я теперь живу ради себя и Марка.

Я обратил внимание, что она не сказала «ради себя, Марка и Брайана».

Элис подалась вперед и слегка поцеловала меня в губы.

— Прощай, — промолвила она, глядя прямо мне в глаза, и я тут же понял, что все по-настоящему.

Дверь автобуса открылась, и Элис с коляской и покупками, с трудом пробив себе дорогу, принялась рыться в кошельке, чтобы оплатить проезд.

— Я правда изменился, — бросил я вслед, но она и не обернулась, и даже не глянула на меня в окно, когда автобус тронулся с места.

И в тот момент мне стало так плохо, как не было бы, упусти я десятифунтовые банкноты всех старушек Британии.

— Пару дней на душе скребли кошки, мысли были за-биты одной только Элис, и в голове постоянно вертелся вопрос: как же наши отношения могли разладиться до такой степени? Трудно вообразить, что когда-то мы так любили друг друга, что даже мысль о расставании — пусть коротком — являлась для нас невыносимой. Я постоянно вспоминал, как мы подшучивали друг над другом, как делились секретами, как занимались любовью… Хотя последнее напрасно, потому что при каждом воспоминании об этом я не мог сдержаться и не испытать сильнейшее сексуальное возбуждение, отчего чувствовал себя еще более подавленным.