думами о сыне. Из темноты, точно из-под земли, перед ним

возникла фигура бойца. От неожиданности Глеб вздрогнул.

"Фигура" заговорила таинственно, вполголоса:

– Товарищ подполковник, разрешите обратиться по

личному вопросу?

– Ты, Акулов? Что случилось? Говори, - раздраженно

спросил Глеб.

– Товарищ подполковник, вот тот танк, что у дороги на

Шевардино, он совсем целехонький, только что разутый -

гусеница совсем слетела. А так и пушка, и пулеметы - все в

исправности. Мы когда с младшим лейтенантом Думбадзе

осматривали, я проверял. И снарядов порядком, и патроны

есть.
– Так. Ну и что? При чем тут личный вопрос?
– В голосе

Глеба все еще звучали недовольные ноты.

– А я, товарищ подполковник, могу и за наводчика и

заряжающим могу.

– В немецкий танк?

– Ага.

– Идея неплохая, но у тебя есть свой начальник. Поговори

с ним. Если разрешит, я возражать не стану.

– Я говорил.

– Ну и что? Не отпускает?

– Я вообще просился на батарею. Хоть заряжающим, хоть

подносчиком.

– Надоело в ординарцах ходить?

– Не то что надоело, товарищ подполковник. Когда был

Александр Владимирович... - Акулов многозначительно

оборвал фразу.

– Что тогда?

– Тогда другое дело... Мы с ним поклялись, что с

Бородинского поля не уйдем.

– Что ж, он сдержал свою клятву, - как-то само собой

сорвалось у Глеба.

Ему вспомнился разговор с покойным комиссаром.

Гоголев тогда действительно сказал, что с Бородинского поля

мы не уйдем. А что, может, так и будет!.. Но почему Акулов об

этом вспомнил сейчас? Не сработался с новым начальством?

– И я сдержу, - после длительной паузы тихо, но твердо

сказал Акулов.

– Ты о чем? Ах да, о клятве. Хорошо, Кузьма, насчет

танка подумаю, с комиссаром посоветуемся и решим. Не ты,

так, может, кто-нибудь другой.

– Товарищ подполковник, это должен сделать только я, а

не кто-нибудь другой.

Глебу хотелось по-командирски оборвать бойца, сказать

резко: "Все, Акулов, слишком много говоришь", - но он не

сделал этого, полюбопытствовал:

– Почему именно ты?

– Я за Александра Владимировича обязан с фрицем

рассчитаться. И чтоб с лихвой. Чтоб в Берлине не одна фрава

слезами умылась.

Появление Полосухина оборвало их диалог. Комдив

прибыл на КП Макарова хмурый. Он ехал из района Артемок, и

по его виду Глеб догадался, что у Воробьева дела плохи. Но

то, что, войдя в блиндаж, он ни с кем не поздоровался,

насторожило Глеба. Такого за Полосухиным не водилось.

Метнув в Макарова короткий взгляд, комдив распорядился:

– Прикажите посторонним выйти.

В блиндаже кроме Макарова, Брусничкина и Судоплатова

были командиры дивизионов Князев и Кузнецов, а также

Думбадзе. Трое последних, не дожидаясь приказания

Макарова, молча удалились. Начальник штаба сделал было

неуверенное движение и вопросительно взглянул на комдива.

Тот скользнул глазами по Судоплатову и Брусничкину и сказал:

– Вы останьтесь.
– Потом до предела, как тетиву, натянув

паузу, строго спросил, переводя тяжелый взгляд с Брусничкина

на Макарова: - Почему, а точнее, по чьему приказу дивизион

Князева оставил позиции? И почему об этом я узнаю не от

вас?
– О дивизионе Князева шел разговор с генералом

Говоровым, которому я докладывал обстановку, - начал

спокойно Макаров, не сводя с комдива открытого взгляда. -

Командарм приказал товарищу Брусничкину выехать в

дивизион, на месте выяснить, целесообразно ли оставаться

там, в тылу у немцев, дивизиону, и принять решение.

– Значит, это вы приняли такое решение - снять дивизион

с занимаемых позиций?

Полосухин быстро взглянул на Брусничкина, тот смутился

под его колким взглядом, быстро, второпях проговорил:

– Я встретил дивизион, товарищ полковник, уже в пути.

Капитан Князев самовольно оставил позиции. Больше того, он