позициях.

– Жив?
– сказал Кузнецов, по-братски обнимая Князева.

– От дивизиона одна батарея осталась, - печально

ответил Князев.
– А у вас?

– Немного полегче. Ждем ночной атаки.

Однако ночь в полосе обороны полка прошла

относительно спокойно, если не считать десятка тяжелых

снарядов, просвистевших над артиллерийскими позициями и

разорвавшихся где-то в районе станции Бородино. Наши не

отвечали. Люди Князева установили свои четыре орудия на

правом фланге, подзаправившись впервые за много суток

горячей пшенной кашей, отдыхали в блиндажах, прижавшись

друг к другу.

Ночью Глеб вместе с Брусничкиным обошел все батареи.

Комиссара мучила совесть. Он сказал:

– Я резко поругал Князева за самовольное оставление

позиций. Возможно, я был несправедлив.

– Знаю, - неопределенно отозвался Глеб.

– Жаловался?

– Да нет. Обидно ему было.

Перед передним краем трудилась инженерная рота:

натягивали противопехотную проволочную спираль, минеры

устанавливали противотанковые мины. Глеб подумал: "Мины -

это очень хорошо. Сегодня они выручили нас".

В блиндаж вернулись далеко за полночь, усталые,

озябшие. Согрелись спиртом, разведенным крепким остывшим

чаем, и легли вздремнуть. Для Брусничкина это была первая

фронтовая ночь, в непривычной обстановке он не сразу уснул,

хотя и чувствовал себя сильно утомленным. Зато Макаров, как

только сомкнул веки, так и провалился в глубокий сон. В

последнее время Глеба начали одолевать сновидения. Иногда

они были до того реальны, что он путал их с явью. На этот раз

Глеб поспал около двух часов. Проснулся от страшного

сновидения. Ему снилась атака. Цепи фашистов наступают, а

его орудия стреляют холостыми снарядами. Немцы все ближе

и ближе, потому что орудийный огонь не причиняет им никакого

урона. Вот они уже бегут с криками на приступ кургана, на

котором стоит он, Глеб Макаров, и подает команду капитану

Князеву. Тот весь седой. "Когда же он успел так поседеть?
–

удивился Глеб и решил: - Это он там, за эти последние сутки,

под Утицами, поседел". Курган высокий, раза в два выше, чем

на самом деле. Потом над полем проносится залп огненных

реактивных снарядов; летят они медленно, плавно, вдруг

превращаются в серебристые самолеты и тают где-то в

розовой дали. И видит Глеб, как по зеленому полю со стороны

Шевардино к Багратионовым флешам движутся гранитные и

чугунные обелиски, выстроившись в ровную шеренгу: они

кажутся живыми, что-то поют торжественное и печальное,

какой-то очень знакомый, до слез трогательный мотив - то ли

"Варшавянку", то ли "Ревела буря". А впереди этого шествия

широко, в такт песне, торжественно шагает комиссар Гоголев и

несет на руках перед собой смертельно раненного бойца. Глеб

в ужасе закричал капитану Князеву: "Стой! Не стрелять! Там

наши!" Капитан Князев ерошит рукой свои короткие, совсем

белые, точно снегом посыпанные волосы и хохочет. А странная

процессия все приближается. Вот она остановилась перед

курганом, и Гоголев сказал, обращаясь к Макарову: "Глеб

Трофимович, это сын твой, Святослав. Он потомок киевского

князя Святослава. Он водил, - Гоголев кивком головы указал

на шеренгу памятников, вдруг превратившихся в шеренгу

бойцов, - он водил их в атаку и был смертельно ранен". Глеб

бросился вниз с кургана, подбежал к Гоголеву и, протянув

вперед руки, умоляюще проговорил: "Отдай мне его". И, взяв у

комиссара легкого, почти невесомого Святослава, с болью

простонал: "Сыночек мой..."

Он проснулся от этих своих слов. Тускло догорала в углу

на столе трофейная плошка. Комиссар спал, съежившись

калачиком, как-то по-детски, забавно. Глеб накинул на плечи

полушубок, надел ушанку и вышел из блиндажа. В морозном

небе зеленовато поблескивали звезды. В стороне станции

Бородино тускло светлел горизонт, и на его фоне