самое высокое в этом районе здание - построенный перед

войной жилой дом авиаторов. Своей несколько неожиданной

архитектурой он напоминал Макарову канцелярский стол,

опрокинутый вверх ножками.

Ощущение нового, непривычного отвлекло его на какое-

то время от тревожных мыслей о семье, от того нравственного

напряжения, в которое он был погружен в последние дни и

особенно часы. Эти мысли и напряжение вернулись к нему

тогда, когда он знакомым проходным двором вышел на свою

улицу, пустынную и приумолкшую. Глеб ускорил шаги: он знал -

его ждут. Привычно нащупал в темноте кнопку звонка, нажал

ее и не услышал сигнала. Понял, что звонок не работает,

постучал.

Открыла мать - Вера Ильинична. Сухонькая, как-то

неожиданно состарившаяся, она прижалась к широкой груди,

уцепилась за кожаную портупею, заплакала тихо.

– Глебушка, сынок... Один остался.

Голос у Веры Ильиничны вообще был тихий и мягкий, а

теперь и совсем пропал, еле слышно.

"Один остался... Значит, не свершилось чудо, не

объявились жена и дочурка".

Он поцеловал ее седые волосы и сказал тоже тихо:

– Ничего, мама, ничего.

Потом обнял отца, расцеловались трижды, поцеловал

сестру и пытливо посмотрел на смиренно стоявшего в

сторонке молодого блондина, хрупкого телосложения,

стройного и бледнолицего. Догадался: муж Вари, тот самый

молодой и талантливый архитектор, который, по словам

сестры, рвется на фронт, а его не отпускают. Познакомились.

Зятя звали Олегом Борисовичем Остаповым.

Осмотрел большую квадратную комнату, тускло

освещенную керосиновым фонарем, висевшим под потолком.

Кое-что переменилось за два года, которые он не был в

Москве. Задержал задумчивый взгляд на фотографиях,

висящих на стене в простеньких рамочках. На одной, большого

формата, Глеб с Ниной, молодые, юные. Он - лейтенант-

артиллерист. Нина в то время только что окончила

педтехникум. Рядом другая фотография, меньшего размера.

На ней они уже вчетвером: Глеб, Нина, Святослав и Наточка.

Семья. Была семья... Что-то потемнело в глазах, помутилось.

Мать, сдерживая рыдания, удалилась во вторую, маленькую,

бывшую Варину комнату, а теперь спальню стариков.

Глеб отвернулся от фотографий, присел к столу.

– Вот так все время - все глаза выплакала, вся извелась, -

негромко сказала Варя, кивнув в сторону ушедшей матери.

– Может, еще объявятся, - молвил Трофим Иванович,

седовласый поджарый старик, и тоже придвинулся к столу.

– Нет, отец, не объявятся, - сокрушенно произнес Глеб,

переведя неторопливый взгляд с сестры на зятя. - Чуда не

свершилось. Не бывает чудес... Если бы были живы, дали б о

себе знать.

– А не могли они оказаться там? - высказал

предположение зять, имея в виду оккупированную немцами

территорию.

Глеб отрицательно покачал головой.

Вера Ильинична с Варей быстро накрыли стол: не

ужинали, ждали Глеба. Было вино, была водка - не было

веселья. Великая беда обрушилась на страну, неутешное горе

вошло в семью Макаровых.

– Вот и Славки нет, - говорила Вера Ильинична, - знать,

не отпустили начальники. А Варя ездила к нему, наказала, что

отец сегодня из госпиталя заявится. А вишь - не отпустили.

– Ты виделась с ним, Варя? - Глаза Глеба оживленно

заблестели.

Святослав, его сын, учился в Московском военно-

политическом училище.

– Нет, Глеб, не удалось. Он был на занятиях. Записку

через дежурного передала, - ответила Варя.

– Как война началась, всего один разок-то и побывал

дома, Да и то на часок забежал, - сообщила Вера Ильинична.
–

Ты кушай, сынок. Кушай. Исхудал-то как...

– Были бы кости, мать, а мясо нарастет, - сказал Трофим

Иванович поднял граненую стопку: - За здоровье наших

воинов, чтоб отступать, значит, перестали. Пора бы его,

проклятого, назад погнать.

Глеб выпил молча, ничего не сказал на отцовские слова,

посмотрел на мать умиленно - как она изменилась за эти два