командир, - ответил Глеб.

– Как же это? Он же совсем ребенок, - певуче-испуганно

пропела Вера Ильинична.

– Это Святослав-то ребенок? - выпрямился Трофим

Иванович и расправил плечи. - Святослав будет самым

главным героем в семье Макаровых. Помяните мое .слово.

Твердый мужик, с характером и башковит. Серьезный мужик.

– Ай-яй, что ты такое говоришь, отец. Мужик... Да какой

же он мужик - дитя еще, - возражала Вера Ильинична.

– В гражданскую такие, как он, полками командовали, - не

сдавался Трофим Иванович.

В это время по радио объявили воздушную тревогу.

– Ну вот, опять пожаловали, все им неймется, - с

добродушием молвил Трофим Иванович.

Глеба поразило совершенное спокойствие всей семьи, с

которым был воспринят сигнал воздушной тревоги.

Он поинтересовался:

– Что в таких случаях мы должны делать?

– А ничего, - ответил отец. - Первое время бегали в

метро. А потом надоело, обвыклись.

– Вообще, положено идти в убежище, - сказал Олег.
– На

крышах домов остаются дежурные. Обычно немцы

разбрасывают мелкие зажигательные бомбы. Мы живем на

улице Чкалова. В нашем доме бомбоубежище. Иногда

спускаемся туда.

– Нам, пожалуй, надо бежать в метро, чтоб после отбоя

сразу домой, - заторопилась Варя.

– И то правда, бегите, - согласилась Вера Ильинична.
– А

ты, Варя, завтра как? Опять на трудфронт?

– Да, как всегда, - ответила Варя. - Ты, Глеб, надолго

задержишься?

– Завтра попробую повидаться с сыном, - ответил Глеб.
–

А послезавтра с утра - в управление кадров. А там - куда

направят. Надо полагать, сразу на фронт.

Глеб проводил Варю и Олега на улицу. Было довольно

тепло. Небо очистилось от туч, и высокая яркая луна как-то

отчужденно и ненужно висела над Москвой. Острые лучи

прожекторов, как гигантские шпаги невидимых рыцарей,

скрещивались в вышине. На западе, в стороне Сокола, ухали

зенитки. Глеб видел разрывы снарядов. Потом неожиданно в

скрещении лучей сверкнул серебряный крестик вражеского

самолета. "Ага-а, попался, ворюга", - мысленно торжествовал

Глеб, но вдруг самолет как-то бочком скользнул в сторону,

провалился вниз и исчез из скрещенных лучей. Прожектора

лихорадочно заметались по небосводу, но не могли нащупать

фашиста. Там же, за Соколом, гулко ухнула земля, и Глеб

понял, что это не зенитки, а сброшенные с самолета бомбы

разорвались. Он постоял еще с минуту и потом ушел в дом.

В свои восемнадцать лет Святослав Макаров выглядел

вполне взрослым мужчиной. Высокого роста, широкоплеч, как

и его отец, настойчивый и упрямый, он унаследовал от своей

матери не только черты лица, но и нежность, доброту. Его

светло-карие материнские глаза с характерным прищуром

смотрели на мир открыто и доверчиво. Но стоило юноше

рассердиться, выйти из равновесия, как те же глаза темнели,

источали огонь ожесточения и ярости.

Как в школе, так и в военном училище он не был в числе

первых по успеваемости, хотя учился довольно ровно, как

говорится, на твердую четверку, ничем особым не выделялся.

Но было в нем нечто такое, что как магнит притягивало к нему

друзей. Возможно, какая-то откровенная честность и доброта в

отношениях с людьми, чувство товарищества и беззаветная

верность дружбе притягивали к нему ребят.

Глеб Макаров сам себе признавался, что плохо, вернее,

недостаточно знает сына. Тому были свои причины, быть

может, не столь уважительные, но все же объективные -

частые переезды из города в город, большая занятость по

службе. Восьмой и девятый классы, то есть перед тем как

поступить в военное училище, Святослав кончал в Москве, и

жил он в то время у дедушки.

Они не виделись больше года, и Глеб нашел, что за это

время сын сильно изменился: плечистее стала фигура,

спокойное круглое лицо не просто загорело, а возмужало, что-

то самостоятельное и твердое появилось во взгляде. Тонкие

брови стали еще круче. "До чего же он похож на Нину", -

грустно подумал Глеб.