похоронку - пропал без вести. А может, и вообще не сообщат.

Командир подумает, что он в плену. А может, и не подумает.

Пашка Голубев расскажет - он видел, как его взяли. Да что

Пашка - сам виноват, по глупости попал. А все-таки танк

гробанул и тех двоих, что шли по воду. А может, и танкистов.

Нет, пожалуй, танкисты успели выскочить. Они-то его и

схватили. Как цыпленка. Бегут мысли... Резкий голос

переводчика обрывает их:

– Где твой полк? Отвечай!

– Там...
– Ананьин кивнул на окно.

– Где там?

– На Бородинском поле.

– А точнее, где?

– По всему полю. В окопах,

– Танков много?

– Много.

– Сколько?

– Не считал. Может, сто, а может, и тысяча.

– Где танки русских?

– Везде.

Переводчик что-то сказал офицеру по-немецки. Тот

лениво поднялся, обошел вокруг табуретки, стал у Ананьина за

спиной. Переводчик сказал:

– В последний раз спрашиваю: будешь отвечать?

– Я отвечаю.

Переводчик слегка кивнул, глядя мимо Ананьина. И в тот

же миг эсэсовец нанес сильный удар. И хотя Ананьин ожидал

удара, все ж не удержался, свалился на пол. Офицер пнул его

трижды сапогом и что-то взахлеб проговорил. Переводчик

сказал:

– Кто тебя послал в эту деревню?

– Сам пришел, - ответил Ананьин, пытаясь встать.

– Зачем?

– Чтоб уничтожить ваш танк, который уничтожил моих

товарищей.

Офицер снова что-то быстро и в ярости прокричал,

переводчик перевел:

– Кто командует артиллерией на кургане? Здесь, под

Шевардино? На редуте?

– Командир.

– Фамилия?
– стремительно спросил переводчик.

– Не знаю. Я с ним не знаком.

Ананьин думал: как только офицер приблизится, схвачу

его за ноги, опрокину - и делу конец. До распятия не дойдет:

они пристрелят. Это самое лучшее, чего можно желать в

данной ситуации. Но офицер, словно разгадал его замысел,

отошел в сторону и держался на некотором расстоянии. Ныли

раны, болел бок от пинков сапогом. Пора бы кончать

"представление". Еще минута - и Ананьин не выдержит,

потеряет самообладание, сорвется. Он весь переполнен

ненавистью к палачам. До жути. Печально плачут на стене

ходики, мечется маятник в странной тревоге. Незаметно ползут

стрелки. Скоро семь. Но Ананьин не знает, что атака

батальона назначена на семь утра: идущему в разведку не

положено этого знать.

– Мы будем тебя живого палить на огне, - стиснув зубы,

шипит переводчик.
– Сначала распятие, потом огонь.

Ананьин понимает - это не угроза. От этих людоедов

всего можно ожидать. И вдруг. . гул самолетов, явственный,

тугой, ноющий, как зубная боль. Офицер кивнул верзиле, и тот

вышел за дверь - посмотреть. Через минуту вернулся с

веселой миной, и Ананьин понял: немцы полетели бомбить

Бородинское поле. А вот и первые отдаленные взрывы

встряхнули избу. И еще, уже близко, ухнуло так, что полетели

остатки стекол в окнах. Переводчик и офицер вскочили со

своих мест и недоуменно переглянулись: это уж слишком. Но в

тот же момент от нового мощного взрыва бомбы изба

покачнулась, будто фантастический богатырь толкнул ее в

сторону, заскрипели вверху стропила, угол потолка обвалился.

Да, асы фельдмаршала Кессельринга не рассчитали.

Когда от их бомбы обрушился угол потолка в шевардинской

избе, где допрашивали Ананьина, все эсэсовцы в панике

метнулись вон.

На стене остановились ходики. Было без пяти семь.

Опираясь на руки, Ананьин пополз в переднюю. Он

рассчитывал, что в крестьянской избе должен быть подпол, где

можно будет укрыться, но, к досаде своей, не обнаружил в

передней подпола. Мысль работала напряженно,

подталкиваемая бешеным желанием выжить. Он знал, что

немцы не оставят его в покое, они вернутся в избу, как только

придут в себя. Он с трудом поднялся на руках, опустился на

стоящую у стенки лавку, машинально взглянул в окно и, к