— Наконец-то мы воочию вас видим, герр генерал! — добродушно улыбнулся Гофман. — Неужели вы добровольно согласились служить большевикам?!

— Разумеется! — насмешливо посмотрел ему в глаза Алексей. — Ведь сюда меня доставили не под русской охраной и не в кандалах.

Гофман понял, что Соколова лучше не задирать. Он миролюбиво улыбнулся русскому коллеге и протянул ему руку. Затем хозяева и гости расселись по своим местам. Завтрак начался и продолжался в почти дружеской беседе…

Потянулись дни, наполненные для Соколова военно-технической работой по подготовке документов к перемирию. Генерал Гофман охотно и довольно откровенно, видимо, как генерал с генералом, разговаривал с Алексеем. В его речах чувствовалось недовольство нерешительностью "Г унд Л", их неумением выбрать главное направление для стратегического удара — либо по русским, либо по французам.

— Вместо сжатия кулака, — делился Гофман своими мыслями, — господа Гинденбург и Людендорф занимались на Восточном фронте «выталкиванием» русских сначала из Восточной Пруссии, а затем из Галиции. А следовало бы нанести удар по Франции, и это стало бы переломным моментом в ходе войны…

С таким же раздражением Гофман откровенничал и о немецких неудачах 1916 и 1917 годов. Особенно досталось кронпринцу, который под Верденом положил цвет германской армии и тем самым заставил Германию перейти к обороне вместо наступления.

Особенно злился генерал на Гинденбурга из-за того, что тот, будучи фактическим главнокомандующим Восточным фронтом, приобрел громкую славу за счет своего начальника оперативного отдела Гофмана. Его критика "Г унд Л" приобретала подчас и комические формы. Один из немцев, с кем Соколов общался по-приятельски, рассказал ему о посещении гинденбурговской ставки в Восточной Пруссии каким-то высокопоставленным визитером из Берлина. Макс Гофман, показывая гостю покои Гинденбурга, объяснял так: "Вот здесь фельдмаршал спал перед битвой при Танненберге, после битвы при Танненберге и, между нами говоря, во время битвы при Танненберге…"

Все свободное от службы время Алексей Соколов проводил с Михаилом Сениным. Он как бы компенсировал те два десятилетия, когда их юношеская дружба была прервана событиями и профессиональной деятельностью — у одного революционной, у другого — военной. Теперь во время долгих бесед Соколов не только познавал задачи строительства нового мира, но получал в сжатом виде уроки ленинизма, ибо Сенин, в отличие от главы делегации Иоффе, был ярым сторонником Ленина. Иоффе клонил дело в сторону, намеченную Троцким, то есть не сочувствовал заключению перемирия, хотя и вел добросовестно переговоры о нем.

Генерал Соколов не имел права голоса в делегации. Он вместе с другими экспертами должен был только готовить документы, которые требовали для обоснования своих позиций официальные участники переговоров с российской стороны. Алексею как специалисту было странно видеть, что существовала, но не использовалась возможность заключения с немцами такого перемирия, которое не только укрепило бы юридическое положение Советов в международном конгломерате держав, но позволило бы сохранить обширные территории для развития революции. Вместе с территориями можно было бы сохранить и огромные склады военного и гражданского имущества, стоившего десятки, если не сотни миллионов рублей золотом. А эта возможность медленно, но верно упускалась, дипломатия велась членами делегации иногда ради дипломатии, ради слов, а не государственного дела. Немцы это чувствовали и начинали нажимать.

Как человеку, знающему хорошо козни Англии и Франции против своего союзника — России, — Алексею было также непонятно упорство, с которым делегация сражалась за пункт в проекте мирного договора, запрещавший немцам перебрасывать части с Восточного фронта на Западный. Вокруг этого на конференции происходила долгая и острая борьба. И хотя Сенин разъяснил Соколову, что дело тут в солидарности российского пролетариата с рабочим классом Франции и Англии, против которого смогут выступить дополнительные германские силы, Алексей не понимал этого.

— Кроме того, — говорил Михаил, — мы не хотим, чтобы немецкие солдаты попали из одной бойни в другую.

Алексей логикой профессионального военного не принимал альтруизма большевиков. "Ведь если надо кончать военные действия миром, как это вытекает из положения России на данный момент, надо кончать быстрее и сохранить все, что только возможно. Тем более германцы, видимо, пока идут на это, — думал он. — Зачем проявлять заботу об Англии и Франции, тем более что население этих стран никогда не получит возможности узнать и оценить благородство большевиков. Только сильная Россия может помочь мировой революции, о которой так страстно говорят и Сенин и Иоффе. Уж лучше сохранить силу, быстрее заключив мир, чем растерять ее, доводя до бешенства германцев и их союзников, готовых из-за неуступчивости российской делегации по этому пункту уйти с переговоров. К тому же немцы и так перебрасывают с Восточного фронта войска на Западный".

Сенину приходилось терпеливо разъяснять своему другу принципиальные основы мира для всех народов, мира без аннексий и контрибуций, другие лозунги большевиков, изложенные в Декрете о мире. Генеральская психология все-таки туго поддавалась идеям интернационализма и нового пролетарского мышления.

Весь первый период переговоров — до перерыва и смены главы делегации, дискуссия носила корректный и деловой характер. Готовилось решение многих экономических вопросов и казалось, перемирие вот-вот будет заключено. Но под давлением военной партии в Берлине и ставки в Бад-Крейцнахе позиция Гофмана стала ужесточаться день ото дня. Генерал все больше проявлял черты своего характера, про который австрийский министр иностранных дел граф Чернин как-то сказал Соколову, что они соединяют знание дела и энергию с большой ловкостью и хладнокровием, замешенном на изрядной доле прусской грубости.