"Стреляют осветительным! Вот до чего дошло! Сажают чем придется, не выбирая снаряда!.." — пришло в голову поручика. И тут же новый разрыв теперь впереди.

Выручай, теория вероятности попадания! Федор сделал рывок и скатился в воронку от второго снаряда, прежде чем третий разорвался на том самом месте, которое он только что покинул.

— Проклятое болото! — услышал он голос Косорукова. Михаил тоже оказался в этой воронке.

Переведя дух, Федор вновь устремился вперед. Михаил поднялся первый и бежал по рыхлому снегу, балансируя своей трехлинейкой. Теперь разрывы остались где-то позади, зато стало слышно посвистывание пуль и пощелкивание их о землю. Солдат впереди стало заметно меньше, их группки словно таяли от жаркого пулеметного огня. И перебежки стали реже.

Вдруг вся картина впереди исчезла, словно скрытая белой завесой. Дорогу преградил небольшой вал, который создавал мертвое пространство. Пули свистели над головой, но не взбивали снег рядом с Федором. Поручик оглянулся. Высокий берег долины, где располагалась линия только что покинутых солдатами окопов, застлал дым разрывающихся немецких снарядов. Противник явно усилил заградительный огонь. Косоруков, оказавшийся снова рядом с ним, поднял на штыке свою папаху, и немецкая пуля пронзила ее тут же навылет. Михаил всунул палец в дырку, повертел им и не без юмора произнес московским говорком:

— Што же, теперь голова не запотеет!

В укрытии у вала скапливалось все больше солдат, вскоре к ним присоединился сам командир батальона Румянцев, сопровождаемый телефонистами с аппаратом.

Солдаты уже присмотрели лощинку, ведущую от вала в сторону немецкой позиции. До немецких окопов оставалось еще шагов триста. Пять рядов колючей проволоки, свернутой в спирали Бруно, были совершенно не тронуты огнем русской артиллерии, весьма слабым и редким. Немецкие пули и снаряды по-прежнему густо неслись над холмистой грядой, за которой накапливалось все больше и больше солдат.

Румянцев разослал стрелков связи по ротам с приказанием доложить обстановку. Его телефонисты все время пытались связаться со штабом полка, но аппарат молчал. Начали возвращаться связные.

— Капитан Крылов ранен, — доложили Румянцеву.

— Прапорщик Злюкин разорван снарядом, — доложил другой.

Федор вспомнил, какую радость на лице Злюкина он увидел вчера вечером, когда карты «сказали» прапорщику, что он останется жив.

— Убит начальник гренадерской команды, — продолжали звучать доклады связных, — третья рота потеряла половину состава, четвертая — две трети…

Румянцев писал распоряжения в полевой книжке, отрывал листки и рассылал их со стрелками связи. Он то и дело спрашивал телефониста, не поправил ли кабель его напарник, ушедший несколько минут назад. Деревянный ящик молчал. Но вдруг он ожил писком «ти-ти-ти».

— Исправили, ваше высокоблагородие, — и телефонист протянул трубку батальонному.

Отозвался полковой адъютант Глумаков.

— Передайте полковнику, что удар пропадает… Немецкая проволока не повреждена, и если мы даже подойдем к ней, то под огнем пулеметов преодолеть не сможем! А где четвертый батальон? — спросил Румянцев.

— Немец страшный заградительный огонь ведет, — сообщил Глумаков. Четвертый батальон никак к первой линии подойти не может… А вы хоть бы до немецкой проволоки дотащились!..

— У нас много потерь! — коротко отрезал Румянцев. — А до немецкой проволоки еще триста шагов!

— Но начальник корпуса требует продолжать атаку!

Румянцев зло и горячо стал доказывать бессмысленность этой губительной затеи. Глумаков не взял на себя смелость продолжать такой разговор, а подозвал командира полка. Полковник принялся убеждать Румянцева вывести стрелков из укрытия и атаковать немецкие позиции. Командир батальона стоял на своем.

— Ну хорошо! — ответил наконец полковник. — Я переговорю с начальником дивизии. Вызовите меня через полчаса…

Батальонный был зол. На глаза ему попался лежащий на снегу Федор.

— А вы что здесь разлеглись?! — рявкнул подполковник. — Капитана Крылова унесли раненого, а он здесь лежит, отдыхает!.. Немедленно в роту, принять командование!

Федора словно ожгли кнутом. Он подхватился и, не скрываясь, в полный рост побежал в том направлении, где, по предположениям, было больше всего стрелков его роты. И лишь когда пуля чиркнула его по фуражке, пролетев буквально на волосок от головы, поручик согнулся в три погибели и перешел на шаг.

На своем пути Шишкин увидел настоящую мешанину из рот всего батальона. Но потери оказались меньшими, чем о них рапортовали взводные. Федор принялся собирать своих людей.

Группы солдат лежали в мертвой зоне холмистой гряды почти через равные промежутки. Стрелки курили, вели неторопливые разговоры, словно на бивуаке. Они считали, что сделали всю свою работу, которую начальство определило им совершить сегодня. Поручик чувствовал, что поднять их в новую атаку будет невозможно. Да и категоричного приказа батальонного на этот счет, слава богу, не было.