Сделав несколько шагов, Апариод остановился, словно в раздумье, куда направиться. Нет, все-таки пошел в его сторону, на ходу подтягивая брюки, застегивая пиджак. Заметил его, опять остановился, нахмурился.

— А-а. Вы здесь? Когда приходит автобус?

— Какой автобус?

— Рижский.

— Рижский? Не знаю.

— Я думал, и вы...

— Нет, я тут случайно. А что, скоро приходит?

— По-моему, в двадцать ноль пять.

Апариод отошел к расписанию, долго изучал его, взглянул на часы.

— Через десять минут, — объявил он, опускаясь рядом на скамейку. — Очень удобный автобус, из Риги отходит через полчаса после поезда. Если к поезду опоздаешь...

— Да, автобус удобный.

Весной она писала, что поутру выходит на улицу и с радостью отмечает, как тень на тротуаре с каждым днем становится короче, и точно так же укорачивается время, отделяющее их от лета и встречи. С тех пор и он, шагая по асфальтовой дорожке в казарму, каждый день примерялся к своей тени. Она укорачивалась медленно. Иногда рядом со своей тенью он пытался представить ее тень, но контур получался расплывчатым и всякий раз другой...

— Комнату вам дали?

— Комнату?

— Ну да, в гостинице.

— А-а. Нет. Даже не спрашивал.

— Решили уехать?

— Нет. Не знаю. Возможно.

Находясь в бессознательном состоянии, она, по крайней мере, не чувствовала боли. Врач сказал: пока ничем не смогу утешить. Эта уклончивая отговорка, видимо, заключала в себе и самое худшее. Самое худшее... Возможно ли еще более худшее, чем то, что произошло.

Профессор сидел раскованно, пожалуй, несколько развязно, — раздвинув колени, выпятив живот, раскинув руки по спинке скамьи. Но взгляд был отрешенный, даже оторопелый.

— ...Сказать по правде, я не удивлюсь, если автобус запоздает. Воскресный вечер, на каждой остановке прорва народа, пока одни вылезут, другие влезут...

Рассуждать о движении автобусов ему показалось противоестественным, диким, и он вдруг почувствовал к профессору жгучую ненависть. Но, взглянув на него, убедился, что тот и не ждет ответа. Апариод говорил не столько с ним, сколько с самим собой. Вид у него был усталый, под глазами мешки, лицо, как обычно, лоснилось от пота, дыхание было хриплое, при каждом вдохе грудь и плечи вздымались и двигались.

— Может, не опоздает, дорога хорошая.

— При чем тут дорога, раз скорость ограничена расписанием.

В этот момент у автостанции показалась Марика с Тенисоном.

— Марика, смотри! Какой приятный сюрприз! Поэт собственной персоной. Так я и думал. Как сказал бы мой пес: Рандава не такой уж большой город.

Марика особой радости не проявила.

— Добрый вечер, мы вас искали в гостинице, — проговорила она, окинув его быстрым, ничего не выражающим взглядом.

— Что-нибудь о Либе?

— Говорят, вы были при этом.

— А сейчас как ее самочувствие?

Марика пожала плечами.

— Ничего не известно. Бирута пошла к ней.

— Далась вам эта Либа! — постреливая глазками, обронил Тенисон. — В ней бес сидит, как ей не беситься. Иначе и быть не могло.

Тенисон вел себя странно. Точнее говоря, загадочно. Улыбался во весь рот, но руки не подал.

— Вот прекрасно, что мы с вами здесь встретились. В самом деле, прекрасно...

Марика, нахмурившись, отвернулась.

— Извините, я должен уйти, — сказал он.

— Уйти? — Тенисон пронзил его взглядом. — Что за глупости! Сейчас подойдет автобус.

— Ну и что, пускай подходит.

— Пять минут — и автобус будет здесь.

— Вы кого-то ждете?

— Никого в особенности. Но, может, кое-кто и приедет.

Тенисон, потирая ладони, изучающим взглядом смерил Апариода. Профессор, казалось бы, не замечал Тенисона, сидел, уставившись на бензоколонку, не выражая желания участвовать в разговоре.

В голосе Тенисона таилась какая-то угроза. Что могло означать его «но, может, кое-кто и приедет»? Должно быть, Тенисон кого-то ждал, хотел, чтоб и он присутствовал при этой встрече.

— Чем вы занимались сегодня? — спросила Марика. — Разгадали, наконец, свою головоломку? И, наверно, очень удивились.

Он не мог себе представить Либу, пишущую письма. Он не мог себе представить Либу и на больничной койке.

Большие часы отставали. По его часам автобус запаздывал уже на две минуты.

— Как хорошо, что мы встретились. А то я забеспокоился, решил, что уехали.

— Мы у реки играли в волейбол, вдруг прибегает Валда, кричит: «Девочки, Либа разбилась. В окно выбросилась. Из ревности».