К черту! Теперь уж нечего ломать над этим голову. Как говорят в таких случаях спортсмены: сдали нервы. У него богатое воображение, оно временами мешает жить. Он чересчур близко принимает все к сердцу, так никаких нервов не хватит. Все равно он не в силах ничего изменить или поправить. Не раздул ли он свою роль в этом происшествии? Он так мало знал о Либе. В общем-то они чужие люди. Ну, переписывались — подумаешь важность! И вообще, с какой стати он притащился сюда? Кому он помог, кому от этого стало легче? Она же попросту дуреха. Нормальный человек на такое ни за что бы не решился. Нельзя так, нужно учитывать последствия. Да и он хорош! Недалеко ушел от Либы.

Такси дожидалось его у больницы. Они не уехали.

— Ну? Как там? — спросил Гатынь.

Он пожал плечами.

— Пока неизвестно.

— Значит, все обойдется. Женщины живучий народ. Говорят, в такой момент многое зависит от того, хочет или не хочет сам больной выжить.

— Садитесь в машину. Кто хочет жить, тот из окна не прыгает, — проворчал Апариод.

— Состояние аффекта может длиться всего один миг, затем вновь пробуждается инстинкт жизни. Вы с ней говорили?

— Она спит.

— В сознание приходила?

— Думаю, да.

— Значит, все в порядке.

— Оптимизм, по-вашему, также относится к характерным приметам добропорядочного человека? — спросил Апариод.

— Оптимизм — это часть инстинкта жизни.

— То-то и оно: часть инстинкта, а не разума. Ни в одном мало-мальски важном вопросе природа не доверилась разуму.

— У нас тут с профессором, пока вас поджидали, завязался спор, — виновато улыбнулся Гатынь. — Как вам кажется, человек по натуре — добрый или злой?

— Я как-то об этом не думал.

— Ну, а все-таки?

— И злой, и добрый.

— Именно так: и злой, и добрый! — отрубил Апариод, тряхнув указательным пальцем. — А кое-кто норовит его обрядить ангелочком, потом сам удивляется, отчего крылышки у него за спиной не держатся.

— Утверждать, что человек не становится лучше, значит отрицать эволюцию.

— Утверждать, отрицать... Наука — не урок закона божьего. Вы подавайте факты. Земля существует достаточно долго, и, по вашей теории, ей бы давно следовало превратиться в райские кущи. Ну вот что, — проговорил Апариод, — сейчас покатили к дежурному гастроному.

— Куда? — удивился он.

— Уже все решено. Вам остается только поднять руку, сказать «да». В домовую баню Гатыня. Как выяснилось, в его латифундии, помимо всего прочего, имеется баня. Сколько часов потребуется, чтобы поднять пары?

— При современной технике — недолго. Раз-два, и готово.

— Что сравнится с настоящей деревенской банькой? Молодой человек, не вешайте головы, сейчас со свистом попаримся.

Свистеть в бане запрещается. Свистом призывают лукавого...

— Если бы все, кого мы призываем, да всегда бы отзывались...

— Банные заповеди категоричны и строги: кто помочится в бане, у того век руки будут потеть; кто в бане раздавит блоху, счастье свое загубит; кто в ведрах оставит воду, тот, как бочка, растолстеет. А помылся, во весь рост выпрямись, окатись из шайки со словами: вода вниз теки, меня вверх выноси!

Ему было все равно. Возможно, в компании Апариода и Гатыня даже лучше. Громогласные споры, шумные речи отвлекут его, успокоят, подобно шороху дождя или плеску волн. По крайней мере, не придется терзаться наедине с собственными мыслями.

— Гатынь, хоть раз ответьте безо всяких уверток: как вам кажется — есть бог или нет?

— Может бога и нет, но черт непременно должен быть.

У гастронома Апариод вылез из машины, а немного погодя показался в дверях.

— Ребята, помогите вытащить ящик с пивом. Шофер, открывайте багажник!

Сам Апариод нес целую охапку свертков, пакетов, банок. Гатынь схватился за голову.

— Да куда вы все это денете?

— Спокойствие, спокойствие. У латышей и радость не в радость, если под конец не удастся набить брюхо. Ничего не забыли? Может, взять зеленое мыло?

— Будет вам мыло.

— Ну тогда поехали.

— Тронулись!

Угрюмость шофера улетучивалась, он улыбался и, видимо, всем был доволен.

Они промчались по центру, поток машин и прохожих уже схлынул. Откуда-то возвращались разукрашенные увядшими березками машины с экскурсантами. Жены вели домой мужей и сонных детей. На перекрестках прощались, разбредались в разные стороны пестрые ватаги молодежи.

При свете дня могучие деревья парка выглядели несколько обыденно. На разрытой улице клубилась пыль. Объезд тянулся вдоль незасеянных полей, мимо старого коровника каменной кладки, — должно быть, остался от прежнего поместья на окраине. А за коровником начиналась улица, домишки посреди зеленых садов.