Тропинка вела вверх. Ступенек было много, еще не остывшие деревянные перила покачивались от малейшего прикосновения и жалобно скрипели. Через овраг перекинут горбатый мостик. Потом опять ступеньки. За ними глухая аллея, похожая на темную трубу. Постепенно глаза привыкли к темноте, он стал различать ниши, углубления со скамейками, каменными жерновами вместо столов. На площади, куда вывела аллея, было непривычно светло. И вид оттуда открывался широкий. Загустевшая темень лежала внизу, а вверху над головой раскинулось прозрачное, ясное небо.

Тут же были развалины замка. Он подошел к осыпавшемуся, оплывшему проему. Задетый ногой камешек, прокатившись по стене, канул в черноту. Отзвук падения донесся не сразу. Он машинально отпрянул. Свалиться в темноту — должно быть, так ужасно. Одно неосторожное движение, и ничего не поправишь. Самое ужасное, наверно, не удар, а именно падение, когда мысль работает с тысячекратным ускорением и перед глазами, словно кинолента, прокручивается жизнь, но уже в свете неотвратимого конца.

О чем она думала, что чувствовала перед тем, как удариться о землю?

Он ощутил, как холодок пополз по телу. Усилием воли заставил себя вернуться к оконному проему и на этот раз нарочно столкнул вниз осколок. В ушах загудело, голова закружилась от странной пустоты. Он оттолкнулся от стены и бросился прочь. Мальчишество. Что за блажь! Такими вещами не шутят.

А Либу ему нечем утешить. Потому и незачем встречаться. Поздно. Момент упущен. Разве они смогут взглянуть друг другу в глаза, не чувствуя своей вины? Все было испорчено с самого начала. Теперь уж ничего не исправить. Остается смириться.

Его хождения в больницу были бессмысленны. Сентиментальный жест, сделка с совестью. А проще сказать — лицемерие чистой воды. Ему не хватило смелости уехать, признать свое поражение. Он все еще на что-то надеялся, чего-то ждал, но теперь это все позади.

Тишина дышала легким дуновением ветра. Издали доносились шаги, голоса и смех. Ритмичный перестук женских каблуков по плитам тротуара.

«Что собираешься делать завтра?»

«Ты хочешь сказать: сегодня?»

«Ах да, уже второй час».

«Ничего. До обеда буду спать, мне в вечернюю смену».

Мощенная булыжником улица была ярко освещена. Дугой выгнув хвост, проскочила черная кошка. В ресторане еще горел свет, должно быть убирали помещение. Жаль, что закрыт. В самый бы раз напиться,

На скамейке возле газетного киоска, вытянув длинные ноги, сидел взлохмаченный парень.

— Послушайте, сэр, у вас не найдется спичек? — окликнул парень и зевнул, поеживаясь.

— Нет. — Но зачем-то ощупал карманы.

— Выходит, и ты банкрот. Ну, скажи, кому нужны такие голодранцы?

— Ты прав, пора уезжать.

Почесывая волосатую грудь, парень рассмеялся.

— Уезжать... пора уезжать... Гениальная идея! Скажите, как просто, а? Спичек у тебя нет, так, может, найдется автомобиль?

Если память ему не изменяла, где-то после полуночи в Ригу отходил ленинградский скорый.

Мост. Кафе. Автостанция. Бензоколонка. В тишине было слышно, как на сортировочной станции, пыхтя, тужась, паровоз пытался сдвинуть тяжелый состав, колеса буксовали, выхлопы пара вырывались часто-часто, переходя в глухие всхлипы.

На высокой трубе комбината светились красные огни. Белый корпус общежития казался загадочным, вымершим. Либа выросла на кладбище. Ночью кладбище внушает страх. Глупые предрассудки. Но при виде этого белого, тихого дома по спине забегали мурашки. Он шел, не отрывая глаз от горевшей над дверью лампочки, сам не зная, чего он ждет, шел с таким чувством, что вот сейчас что-то должно произойти. А может, все объяснялось проще, может, он боялся кого-нибудь встретить. Например, Камиту. Либа выйти не могла, она лежала в тесной палате, рядом с умиравшей старухой.

К счастью, все позади. Все. Сейчас он сядет в поезд и через несколько часов будет в Риге.

Шаги гулко раздавались в ночной тишине. Булочная. Магазин обуви. Склад «Сельхозтехники». Дальше тротуар разрыт водопроводными траншеями. Запахло свежим тесом. Один из любимых его запахов. Пестрящая тенями привокзальная площадь на этот раз показалась тесной. Мартынева бочка с квасом в прозрачной темноте плавала желтым буем.

Он толкнул тяжелую вокзальную дверь, почти с физическим наслаждением ощутив ее тугое противодействие. Окошко билетной кассы было закрыто, он постучал. Немного погодя в глубине, из мутно-желтого сумрака выплыла сонная голова.