Через неделю я ожил и стал, как ни в чем не бывало, по-прежнему с веревкой в зубах лазать на вершины деревьев. Но теперь я уже был осторожен. Если дерево начинало тянуть к воде, я с легкостью акробата нырял под веревку и смеялся над зазевавшимся товарищем, которого тащило по пням и кустарникам.

Ветер из западного «гнилого угла» нагнал тяжелые тучи. Пошли проливные дожди, и мы получили неожиданный отдых. Я ежедневно писал в рабочем журнале: «По случаю сильного дождя работа не производилась». Мы спали, собирали ягоды, ходили за грибами, удили рыбу.

— Ой, лежебоки! — ворчал старшина. — Чем вам не жизня? И за что только вам казна деньги платит? Лежи, лежи, а денежки получишь. Хоть бы грибов, не для своей мамоны, а для кухни, для меня, старичка, насобирали, хоть бы воду из завозен вычерпали.

На Сорокина стала жаловаться Катерина:

— Хуже горькой редьки старый кобель. Прилипает, как банный лист к этому месту. А на кой он мне грех? Боюсь, что стукну поленом старого кержака. Хоть бы из вас кто ко мне спать ходил.

— Ай да Сорокин… Крепкие старые люди, благочестивые, потому и сила в их большая, — заявил Спиря Кошелев.

А Андрей Заплатный объяснил по-своему:

— Любит рыжий пес даровщинку. Всю жизнь так живет. У него в деревне десятин двадцать земли, а сам никогда в жизни не кашивал, не жинал. На чужом хребту живет. С жиру бесится. Смотри, Спиря, Васька Сорокин, если поедет на побывку, то и твою жену ублаготворит…

Но, чтобы дело и впрямь не дошло до греха, мы в кухню из нашего кубрика прорезали в стенке дыру, и каждый раз, как Сорокин появлялся на кухне и начинал заигрывать с Катей Паниной, в дыре маячила чья-нибудь матросская физиономия.

— Доброго здоровья, Василий Федорович.

— Для чего окно сделали?

— Чайник скипит — не надо его по борту перетаскивать, а взять в это окошко, и все в порядке.

— Эх, где мои семнадцать лет! — сокрушался Сорокин. — Тогда не посмотрел бы я на все ваши окошки.

Когда настала ясная погода, мы из Вятской губернии поплыли на север, в Чердынский уезд. Ночи здесь холодные, по ночам иней. И круглые сутки комары. Тучи комаров. Из-за них противоположного берега не видно. Единственное спасение от комарья — дым. В кубрике неугасимо тлели гнилушки. А в редкие теплые дни нас до крови кусали оводы — пауты и слепни.

Сорокин окна в своей каюте затянул марлей из аптечки и не показывался на палубе. Никого к себе в каюту не пускал. Рабочий журнал он передал мне, и вел я его в кубрике.

Старшина отсиживался от комарья, а мы работали. Мазали лицо и руки керосином, дегтем, смолой, надевали на лица сетки, но ничего не помогало. У некоторых, особенно у Спири Кошелева, лицо превратилось в сплошную коросту.

Сорокину наконец надоело сидеть взаперти, и он придумал себе поездку в Усолье за жалованьем для команды. Карчеподъемницу передал Вахромею, закрыл свою каюту на замок, взял гребцом Спиридона и отплыл вниз по течению.

Вахромей заважничал. И на работу не стал ездить. Выйдет, бывало, на палубу и придирается к вахтенному матросу:

— Почему палуба грязная? Фонарь не прочистил! Почему много комаров? Ты смотри у меня. Я не Васька Сорокин, а Пепеляев Вахромей.

Кормежка все хуже и хуже. Однажды Катерина рассказала по секрету, что солонины в кладовке всего на два варева, а муки совсем нет… Есть зерно, да где его смелешь? Ближняя деревня верст за пятьдесят. Мы взяли в работу Вахромея. Он с важной миной заявил:

— Мухоморы жрать заставлю. Собирайте грибы, вот вам и мясо. Недовольные стали, а раньше у Семена Юшкова всухомятку жрали, и ничего…

— Ты, новый старшина, не ерунди! — вступился Андрей Заплатный. — Здесь работа — не паклю теребить. Тяжелее работа. Без приварка немного сделаешь.

— Ты, косорылый, каждый раз против начальства. Заставлю, так кору будешь глодать. Я тебе не Сорокин.

— Дурья голова, — неожиданно мягко стал уговаривать Вахромея Заплатный. — Надо на день, на два остановить работу, съездить на завозне в деревню, мяса заготовить, муки намолоть. За это время не сгниют твои карчи.

— Как в рабочем журнале запишешь?

— Это Сашка знает.

— Можно записать, что по случаю сильного ветра работа не производилась, — сказал я.

— Жулики! А если кто из вас начальству донесет? Кого будут судить? Меня! Когда очистим плес, тогда и сплывем до деревни.

И началось: утром чай, на обед чай, вечером чай. И больше ничего. У меня после работы кружилась голова. Самый старый наш матрос Тетюев совсем обессилел и не мог уже выезжать на работу. Заплатный советовал действовать решительно.