Меня, самого молодого, поставили впереди колонны со знаменем.

По правую и левую стороны стали Варвара Игнатьевна с винтовкой и Фина Суханова с сумкой, на которой был вышит красный крест. В хвосте колонны стали пулеметчики с ручным пулеметом.

С какой радостью, с какой гордостью нес я свое родное красногвардейское знамя!

Вот и площадь. Четко отбивая шаг, мы подошли к трибуне.

Меркурьев снял шапку, поднял руку и, приветствуя нас, прокричал:

— Первому войску рабочих и крестьян — Красной гвардии, ура!

Чудинов поднял руку, и батальон грянул мощно и организованно:

— Ура! Ура! Ура!

— И этому научил буржуйский сын, — проворчал за моей спиной Панин.

После митинга батальон, построившись повзводно, прошел под аркой и с песнями направился по главной улице села.

— Эх! Оркестра нет! — сокрушался Меркурьев. — Сейчас бы церемониальный марш!

Обстановка с каждым днем становилась все тревожнее. Восточный фронт настойчиво требовал пополнений. В нашей губернии была объявлена мобилизация всех возрастов.

В волость приехала комиссия: врачи, представители командования кавалерийского полка. В состав комиссии вошли наши комиссары, Панин, военрук Чудинов и я как старший писарь.

В первый день мобилизации на комиссию вызвали командиров. Романова и Охлупина оставили в штате военного комиссариата и отпустили домой.

Явился Пирогов. Военный врач, с вытянутым бритым лицом, задал обычный вопрос:

— На что жалуетесь?

— Здоров и годен, — отрапортовал Пирогов.

— Поздравляю, поручик. Значит, зачисляетесь в кавалерийский полк, — сказал председатель комиссии, один из командиров кавалерийского полка.

— Разрешите не согласиться. Здесь тыл. Я желаю на фронт.

— Через день, через два может случиться, что все пойдет наоборот: здесь будет фронт, а там — тыл, — возразил председатель.

Доктор, воспользовавшись разговором членов комиссии с Пироговым, успел раздеть Ефимова и, несмотря на его протесты, вертелся вокруг со своей трубкой.

— Дышите… глубже… еще! А сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Очень хорошо… Хрипы, ослабление сердечной мышцы, миокардит… Годен ограниченно.

Ефимов запротестовал:

— Товарищ доктор! Я знаю, что у меня с сердцем неважно. Меня с флота уволили по белому билету. Но не в этом дело. Я — большевик! И обязан идти на фронт. И пойду, не считаясь ни с болезнями, ни с вашей комиссией.

— Куда же вас направить? Наш десятый полк, как вы знаете, хотя и кавалерийский; но сухопутный, — пошутил кавалерист.

— Прошу на общих основаниях, в распоряжение уездного военкомата, — попросил Ефимов. — Вместе с рядовыми.

— Никуда не пойдешь! — вдруг заявил Панин. — Здесь тоже надо кому-то защищать Советскую власть. Пиши, доктор, что у Ефимова чахотка, тиф и всякие болезни.

И доктор в карточке Ефимова вывел: «Не годен».

В деревнях готовились провожать мобилизованных. Варили брагу, гнали самогон, стряпали шаньги, сушили сухари.

На деревенских угорах собирались старики и судачили:

— Большевики с германцем пошли на мировую, а гонят наших сыновей с ружьями брат на брата… В прошлый раз на пристани был, проезжающий рассказывал…

— Я еще на японскую ходил. Знаю эту войну. Советская власть пришла, хорошо думали жить, да вот последнего кормильца отбирают…

— Можно и не ездить на войну. Всех силой на пароход не загонишь…

Подобные разговоры слышались повсюду. Мы, как могли, объясняли крестьянам, что не большевики затеяли войну, а буржуи, что они хотят снова отобрать у мужика землю, у рабочего — заводы. Приходится защищаться. Но среди населения толкались разные «проезжающие» шептуны и будоражили народ. Появились листовки с призывом к мобилизованным отказаться от выезда из деревень, а большевиков выгнать из Строганова.

Панин ругал комиссаров:

— Ребят только шагистике учили да как колоть штыком соломенные чучела. На откуп офицерам ребят отдали. Не занимались с ними, не объясняли, для чего нам нужна Красная Армия.

А Федот Сибиряков оправдывался:

— Кому объяснять? Из бедноты сами знают, для чего надо учиться военному делу, к чему готовиться. А ты скажи: на какой черт мы готовим всех без разбору? Ведь вместе с моим сыном учились и племянник Зобина, и псаломщик — все учились, кому и винтовку нельзя доверить. Такие-то и бузят больше всех.