Я кивнула.

— Конечно.

Я немного помолчала.

— Эдуард, что случилось с Сарой?

Он покачал головой.

— После сорок второго года и до самой смерти отец ни разу не произнес ее имени. Сара стала тайной. Тайной, о которой я думал непрестанно. По-моему, отец даже не догадывался о том, как часто я думаю о ней. Что из-за его молчания мои страдания только усиливались. Мне очень хотелось знать, где она, что с ней стало, как она поживает. Но всякий раз, стоило мне открыть рот, чтобы спросить об этом, он приказывал мне замолчать. Я не мог поверить, что она его больше не интересует, что ему все равно, что он просто перевернул страницу и что она больше для него ничего не значит. У меня сложилось впечатление, что он попросту хотел похоронить прошлое.

— И вы обижались на него за это?

Он кивнул.

— Да, я обижался и негодовал. Мое восхищение им потускнело. Но я не мог сказать ему об этом. И так и не сказал.

Мы замолчали. Сиделки, наверное, уже недоумевают, с чего это месье Тезак и его невестка так долго сидят в машине.

— Эдуард, разве вам не хочется узнать, что случилось с Сарой Старжински?

Он впервые улыбнулся.

— Но я даже не знаю, с чего начать, — сказал он.

Теперь улыбнулась я.

— Это моя работа. Я могу вам помочь.

Его лицо постепенно обрело нормальный цвет. Во всяком случае, оно уже не было смертельно бледным, как в начале разговора. В его глазах появился блеск, они буквально горели.

— Есть еще одна, последняя вещь, которую вы должны знать, Джулия. Когда почти тридцать лет назад умер отец, его поверенный сообщил мне, что в его сейфе хранятся некоторые бумаги конфиденциального характера.

— Вы читали их? — спросила я, и сердце у меня замерло.

Он опустил глаза.

— Я только мельком просмотрел их после смерти отца.

— И? — затаив дыхание, поинтересовалась я.

— Это всего лишь бумаги на антикварный магазин, документы на картины, мебель, столовое серебро.

— И это все?

Разочарование, написанное у меня на лице, вызвало у него улыбку.

— По-видимому, да.

— Что вы имеете в виду? — окончательно сбитая с толку, я все-таки продолжала расспрашивать.

— Я больше не прикасался к ним. Я очень быстро просмотрел их. Помнится, я был в ярости оттого, что там даже не упоминалось имени Сары. И недовольство отцом только усилилось.

Я прикусила нижнюю губу.

— То есть вы хотите сказать, что не уверены в том, что в этих бумагах нет ничего интересного для нас.

— Да. Я ведь так и не собрался изучить их повнимательнее.

— Почему?

Он плотно стиснул губы.

— Потому что я не хотел быть твердо уверенным в том, что в них ничего нет.

— Чтобы еще сильнее не обидеться на отца?

— Да, — признал он.

— Итак, вам в точности не известно, что в них содержится. И эта неизвестность тянется уже тридцать лет.

— Вы правы, — сказал он.

Наши взгляды встретились. Пусть даже только на пару секунд.

Эдуард завел мотор. А потом он как сумасшедший гнал к тому месту, где, по моим предположениям, находился его банк. Я еще никогда не видела, чтобы Эдуард ездил так быстро. Водители яростно грозили нам кулаками. Пешеходы с криками рассыпались в разные стороны. За все время этой дикой гонки мы не обменялись и словом, но наше молчание было теплым и дружеским. Мы предвкушали то, что нам предстоит. Впервые за многие годы у нас появилось нечто общее. Мы обменивались взглядами и улыбались.

К тому моменту, когда мы нашли место для парковки на авеню Боскет и подбежали к банку, он закрылся на обед. Еще один типично французский обычай из тех, которые действовали мне на нервы, особенно сегодня. Я так расстроилась, что готова была заплакать.

Эдуард расцеловал меня в обе щеки, а потом осторожно отстранил от себя.

— Поезжайте, Джулия. Я вернусь сюда в два часа, когда закончится перерыв. Если будет что-нибудь интересное, я позвоню.

Я прошлась по авеню до остановки автобуса 92 маршрута, который должен был довезти меня до офиса на том берегу Сены.

Когда автобус отъезжал, я обернулась и увидела Эдуарда, стоящего перед входом в банк. Он показался мне таким одиноким и напряженным.

Я задумалась о том, что он почувствует, если в документах не найдется ни малейшего упоминания о Саре, а лишь о картинах старых мастеров и фарфоре.

И мне стало его по-настоящему жаль.

— Вы твердо уверены в том, что действительно этого хотите, мисс Джермонд? — обратилась ко мне доктор. Она взглянула на меня поверх очков для чтения.