Он бросил взгляд на часы. Уже четыре, и все говорило о том, что занятие сильно затянется. Бен набрался терпения и выделил им пятнадцать минут, в течение которых отвечал на вопросы, писал на доске выражения на иврите и идиш, сравнивая оба языка, и хотел подвести черту.

– Думаю, мы исчерпали тему, – наконец сказал он, не обращая внимания на две поднятые руки. Было уже четверть пятого. Около двадцати минут потребуется на то, чтобы покинуть университет и добраться до почты. Если дорога будет забита транспортом, то уйдет целых полчаса. Времени оставалось в обрез, и на душе у него стало тревожно. – Если вспомните еще какие-нибудь вопросы, мы сможем вернуться к ним в пятницу.

Он наблюдал за Джуди – та продолжала писать, видимо, она с головой ушла в работу. Бена заинтересовало, чем же она так увлеклась и трудно ли ей забыть о Давиде бен Ионе, но он тут же отмахнулся от этих мыслей. Вчера вечером профессор обещал держать студентку в курсе дел относительно последующих свитков и дать ей знать, когда их пришлют. Сейчас он решил не делать этого.

Бен взял трубку, портфель и быстро покинул аудиторию. Уйти далеко он не успел: в коридоре его остановил Стен Фримен, профессор восточных философий и давний друг. Они занимались родственными науками, оба были одного возраста, и, конечно, их объединяли разные интересы. Бен несколько раз отправлялся в горы порыбачить, и Стен составлял ему компанию.

– Привет, дружище! – радостно поздоровался Фримен. – Давно не виделись! Чем ты занимаешься?

– Обычными нехорошими делами.

– Мы редко видимся. Энджи совсем не оставляет тебе времени?

– Да, конечно. Я также перевожу одну египетскую рукопись.

– Ты не шутишь? Мне хотелось бы взглянуть, на нее. – Стен умолк, ожидая, когда Бен скажет что-нибудь, но тот молчал. Стен рассмеялся и добавил: – Вижу, ты все-таки начал вести богемный образ жизни!

– Что?

Стен указал на его ноги.

– Сандалии. Знаешь, за все годы, что мы дружим, я ни разу не видел тебя в сандалиях. Ты всегда говорил, что в них человек выглядит дутым либералом. Сколько помню, ты их страшно ненавидел. Эти сандалии смотрятся хорошо. Где ты купил их?

Бен взглянул на свои ноги. Сандалии, купленные им в то утро, были из грубой кожи, прошитой нитками. В них не было ничего элегантного.

– Я купил их в Вествуде. Мне захотелось чего-то новенького. – Бен вдруг почувствовал раздражение и подумал: – Почему его вдруг так заинтересовали мои сандалии?

В этот момент мимо прошла Джуди Голден, согнувшись под тяжестью книг, и исчезла за углом.

– Послушай, Стен. Я очень спешу. – Бен уже собрался уходить.

– Понимаю. Скажи, когда назначен великий день?

– Великий день?

– День свадьбы! Когда у вас с Энджи свадьба? Ты забыл?

– А! В перерыве между семестрами. Я дам тебе знать. Если будешь вести себя хорошо, сможешь стать моим шафером. – В последнюю минуту Бен решил догнать Джуди Голден и отдать ей александрийскую рукопись, которую он не забыл прихватить с собой. Ему хотелось отдать ее сейчас, на территории университета, чтобы девушка не приходила к нему домой. – Стен, мне действительно пора идти. Я позвоню тебе. Договорились?

– Конечно. До встречи.

Когда он вышел из здания, солнце уже садилось и ему пришлось искать Джуди в толпе студентов, под вечер собравшихся вместе. Вдруг он заметил Джуди – она быстрым шагом направлялась к библиотеке. Он посмотрел на часы. Двадцать пять минут пятого. У него еще оставалось время.

– Мисс Голден! – позвал он и побежал за ней.

Видно, она не услышала его. Хотя Джуди была невысокого роста, она шла поразительно быстро. Черные волосы развевались.

– Мисс Голден!

Наконец она оглянулась, остановилась и повернулась к нему.

– Я сегодня забыл передать вам на занятии вот это, – сказал он, неуклюже возясь с застежками портфеля. – Вчера вы забыли рукопись.

Она пристально смотрела на него.

– Вот. – Он достал коричневый конверт из плотной бумаги и протянул ей.

Джуди взяла конверт, но не спускала с него глаз.

– Ах да. Александрийский канон. Спасибо.

Бен робко улыбнулся ей. «Я не скажу ей, – убеждал он себя. – Забудь о прошлом вечере и больше не возвращайся к теме свитков».

– Если не возражаете, мне хотелось бы получить это обратно примерно через неделю. Несколько последних строк чертовски трудно перевести, а я связал себя с конкретным окончательным сроком.

– Да, понимаю. – Она засмеялась в нерешительности. – Доктор Мессер, можно мне сказать кое-что?

Он вытряхнул давно потухшую трубку себе в ладонь.

– Говорите.

– Кстати, я не согласна с тем, что идиш умирает. Я допускаю, что сфера его употребления, возможно, смещается, а его ценность в жизни евреев изменилась, но идиш не умирает.