Бен уставился на девушку и невольно улыбнулся.

– Разумеется, вы имеете право на свою точку зрения. Вероятно, лишь опрос во всемирном масштабе дал бы нам ответ, а пока мы можем лишь строить предположения. Я об этом знаю столько же, сколько и вы.

Она согласно кивнула:

– Я с детства разговаривала на идиш. Моя мать не знала других языков. Когда я была ребенком, дома все разговаривали на идиш. Возможно, он дорог мне как воспоминание. Как бы то ни было, спасибо за то, что принесли мне рукопись. Я вам признательна.

– Пустяки.

Она помахала рукой и повернулась, собираясь идти дальше. Бен посмотрел на нее и вдруг, уступая порыву чувств, сказал:

– Да, кстати…

– Да?

– Похоже, из Магдалы прислали еще один свиток.

Бен держал в руке бокал, вино казалось теплым, горьким и не доставляло никакого удовольствия. Токката и фуга Баха в до миноре терзали слух настоящей какофонией. Дым из трубки заполнил воздух ядовитыми парами. Бен нетерпеливо встал, выключил стереомагнитофон, выбил трубку в пепельнице и вылил вино в раковину. Затем вернулся к столу и снова сел.

Оставшийся во рту привкус от сандвича с копченой говядиной напомнил ему о том, что он не столько ел, сколько глотал его, словно избавляясь от неприятной обязанности. Так оно и было. Бен проголодался, однако не хотел утруждать себя едой. А теперь, когда в желудке застрял кусок, а во рту остался скверный привкус, он пожалел о том, что ел столь торопливо.

Под ярким светом лампы он снова увидел отвратительно напечатанное письмо доктора Джона Уезерби.

Это была короткая записка, касавшаяся свитка под номером четыре. Его обнаружили в плохом состоянии и сфотографировали под инфракрасными лучами, чтобы буквы были четче видны. В записке упоминался и свиток под номером три, от которого остался один кусок дегтя из-за того, что в кувшине образовалась трещина. Это было все.

Рассматривая обе фотографии, Бен от досады покачал головой. С ними придется повозиться. Поля свитков выглядели так, будто их изодрали дикие собаки. Средние части напоминали швейцарский сыр. Недоставало целых абзацев. Многие слова было невозможно разобрать.

Бен чувствовал себя так, будто его обманули, будто это сделали нарочно. Третий свиток навсегда потерян, а теперь вот еще и этот.

Он с размаху ударил кулаком по столу.

Где-то в тени затаилась Поппея Сабина, она весь день спала, а теперь начала свой ночной обход. Она знала, когда нельзя докучать хозяину, и держалась на почтительном расстоянии от него. Резкий звук удара испугал кошку и заставил скрыться в спальне – оттуда она настороженно вглядывалась в темноту.

– Давид бен Иона, – сказал Бен, склонившись над фотографиями. – Если хочешь, чтобы я прочитал твои слова, если ты решил, что я должен узнать твою исповедь, с которой не смог ознакомиться твой сын, тогда не усложняй мне жизнь.

Он встал, пошел на кухню за новым бокалом вина, вернулся к столу, снова раскурил трубку и приступил к переводу свитка под номером четыре, не сулившим легкой работы.

И случилось так, что я, Давид бен Иона, на четырнадцатом году жизни завершил учебу у раввина Иосифа бен Симона. Эти три года выдались успешными, и я всегда буду оглядываться на них с любовью, как на время моей беспечной юности. Саул оставался моим самым дорогим другом, и случилось так, что мы вместе с ним искали совета у раввина Елеазара бен Азария, который в то время был одним из самых известных и блестящих учителей во всем Израиле.

Эту часть он перевел с удивительной легкостью. Дело в том, что при внимательном рассмотрении оказалось, что это самое разборчивое место на обеих фотографиях. Остальное дастся не столь легко.

На полях перевода Бен сделал несколько пометок. «Свиток номер три – видно, описывает учебу и первые годы в Иерусалиме. Давид учится у раввина Иосифа, наверно, вместе с другими мальчиками. О предмете обучения можно лишь гадать – похоже, учили Тору, декламацию, мнемонику, молитвы и т. д. Сомневаюсь, что он разбирал законы. Скорее всего, он получал образование, подобающее обычному молодому человеку из средних слоев общества. Четырнадцать лет – возраст ученичества и созревания. Друг Саул, обстоятельства их знакомства, вероятно, упоминаются в свитке номер три».

Бен положил ручку и протер глаза. Потеря третьего свитка была весьма досадной. А пустоты в этом свитке просто выводили из себя. Он начал терять терпение и раздражаться.

Бен машинально встал, подошел к окну и посмотрел на улицу. Что-то беспокоило его. Обычно он садился за работу и тут же приступал к ней, но сегодня вечером все происходило наоборот. Читая слова Давида, он терял покой и начинал волноваться.

Тут ему в голову пришла Джуди Голден. Почему он столь необдуманно выболтал ей новость о четвертом свитке, ведь он дал себе слово, что больше не будет посвящать ее ни в какие тайны! Джуди ведь не тянула его за язык, не настаивала на том, чтобы он ей об этом говорил. Это ведь он побежал за ней и задержал ее на минуту. Тогда почему же он все же рассказал ей о свитке в тот момент, когда она собиралась уходить?

Бен некоторое время расхаживал по комнате, чуть прихрамывая. Его также беспокоили и другие вещи. Он с чрезмерным нетерпением ждал, когда получит следующие свитки, его раздражало, что свитки доставляют слишком медленно. Бен завидовал Джону Уезерби: тот находился прямо на месте событий и обнаруживал кувшины в том положении, в каком их оставил Давид бен Иона.

Мучительные раздумья Бена прервал телефон. Он собрался было не обращать внимания на него, но все же решил поднять трубку.

– Привет, любимый, – раздался неясный голос Энджи. – Я тебе помешала?