Шрифт:
Глухо в подземелье. Глухо и мертво. Как в могиле. И странно звучит голос студентки — словно из-под земли.
Миче сознает, что она и правда может сойти с ума. Но разве лучше быть в своем уме? Другое страшнее! Если и Сашко не поверит ей, если и он отвернется...
Но нет! Никогда, никогда Сашко Карабелев не отвернется от нее — от своей родной сестры — от своей единственной, родной сестры, которая — которая его любит — любит только одного его во всем мире — только его и никого больше!
— Мама, мамочка!
Миче упала ничком.
— Так, товарищ, поплачь тихонько, облегчи душу! Теперь наше спасение только в горючих слезах!
...Она не права! Нет, студентка не права. Миче не спасут ни слезы, ни крики, ни сама смерть.
Никто и ничто не может уже спасти Миче. Только он, родной, милый... А-а-а!
— Карабелева, товарищ, прошу тебя!
Миче приподнималась — в огне, в бреду: она крикнет всему миру, что никогда Сашко Карабелев — он один, никогда...
— Брат мой никогда не отвернется от меня! Если даже весь мир меня осудит, он один не отвернется от меня! Ни-когда!
Студентка всхлипывала:
— Но, товарищ, никто от тебя и не отвернулся. Потому тебя и спасли. Народ за тебя, Карабелева!
Миче посмотрела на нее широко открытыми глазами. Но за студенткой стоял Иско со своими кроткими, грустно-синими глазами. Золотистые кудри его горели. Миче увидела его и задрожала. Простерла руки. Он для нее все! Она любит Иско, как солнце, как луну, как весь мир! Только его и любит. Ах, больше жизни любит!..
— Люблю его, бабушка. Как бога люблю, слышишь?
— Люби, товарищ! Ведь он тебя и спас!
— Страшно-о!
Студентка крепко сжимала руки Миче, но это не помогло. Она вырвалась и крикнула:
— Уберите ее, уберите с моих глаз!
Но Капаниха — старая сапожничиха — все стояла у нее перед глазами: хлопала себя по бедрам и кричала:
— Тю-ю, сука! Мы с тобой по-свойски поговорим, глаза тебе, дряни, выцарапаем! Спишь с убийцей брата — у-у, шлюха поганая!
Лежит Миче на подстилке, голова у нее раскалывается, одна нога на полу... Пусть делают с ней, что хотят. Пусть весь мир делает с ней, что хочет.
Студентка переложила ее ногу на подстилку.
— Боже мой, боже мой!
— Перестань волноваться, товарищ, ты спасена. Посмотри: мы в таком убежище, что сам дьявол нас не разыщет.
Миче огляделась. Студентка сильнее сжала ее пальцы.
— Возьми себя в руки, товарищ. Призови всю свою волю. Мы должны быть борцами, Карабелева!
Гм, борцами... Миче не хочет быть борцом. Ничего ей не надо. Пройдет... Марга обманула ее — сказала, что Сашко ждет ее во дворе.
Студентка гладила ее руки.
— Успокойся, товарищ! Успокойся! Так. Постарайся заснуть. Нужно собраться с силами, Карабелева: тебе предстоит дорога.
Миче пробовала успокоиться. Да, Марга обманула ее сегодня, конечно. Но идти ей некуда.
— Марга попутала меня. А он все стоит перед глазами — милый, милый. Все его вижу — живого.
— Кого? Кого, товарищ?
Блуждающий, печальный взгляд Миче остановился на студентке.
— Брата моего — убитого — вижу — живого.
Студентка вскрикнула:
— Молчи-и!..
А-а! Теперь у всех так. Мертвые, как живые, день и ночь, всегда, стоят как живые перед глазами!..
— Перебили их, товарищ! Звери, звери: Жизнь опустошили! И пусто кругом, мертво!
Эх вы, белые, белые сентябрьские ночи!
Миче молчала. Дни и ночи молчала, то были страшные, грязные, гнусные дни и ночи.
А теперь заговорила. Развязались узлы ее души.
Маленькая студентка лежала ничком и плакала. Но Миче хотела, чтоб ее слышали. Чтоб все ее слышали!
— Кто познал позор, кто испытал эту гнусность, пусть слышит: они сильней всего на свете!
Позор и гнусность нависли над вселенной. О, они заслоняют луну, они выше солнца...
— А-а! Но мои счеты с миром кончены! Совсем, совсем.
Миче уже умыла руки и ничего больше не боится. Ничего!
— Знаешь, сестра, теперь я могу пойти совсем голой! Да, да. Перед всеми. Среди бела дня и перед всеми — голой!
...Бедная! Бедняжка, милая! Да, она не вынесла своего страшного удела. Студентка все еще плакала, и слезы ее падали на пухлые руки Миче. И та притихла. А потом схватила голову студентки, прижала ее к своему голому плечу и задрожала как лист.