«К пропасти идем, к катастрофе, к катастрофе!»

Не-сом-ненно! Чтоб военные управляли государством — веселые начнутся дела! Да вот, Гнойнишки, например: чуть не каждый день обедает у нас, сколько сплетен о нем и о Софке ходит, а что выкинул!

«Разве с ними можно дело иметь!»

И все зло от них. Катастрофы — одна за другой — только от них! Что творилось, когда немцы привезли к нам вагоны своих бумажных денег! Хи-хи! Бог весть что! Да и генералы тоже руки на этом нагрели! Поезда с табаком, поезда с опиумом, с солью, сахаром, мылом, И все средь бела дня! Тю-ю! Всему свету стало ясно!

«Простофили! Вот и все. Разве так делают дела!»

Нет, военные ни на что не способны, ну просто ни на что. И все же — вон сейчас как дело повернулось. Но даст бог все это кончится добром!

Мелкими шажками Нако принялся ходить по комнате. Он потирал руки. Плохо ли, хорошо ли, а все-таки дай бог бог, чтоб те, там, в Софии, сумели со своими войсками одолеть крестьян... Только бы им это удалось — э-эх! А Нако в это смутное время остаться бы кметом еще годик — всего один годик, не больше. Серьезно, один годочек! Фабрику черепицы он бы себе за это время оборудовал. Ну и само собой разумеется, все остальное...

...Кто-то приоткрыл дверь. Нако побледнел. Но заглянул Дечко — его помощник.

— Вы здесь, господин кмет? Ах, извините, мадам.

Жена кмета спрыгнула с дивана. Господин Нако все еще стоял в смущении: его помощника Дечко не было в числе приглашенных на свадьбу: он не в ладах с военными. Что же он теперь здесь делает?

— Что случилось, Дечко, а? — Господин Нако поспешил к выходу.

И понял: другим ветром повеяло! Часового у дверей не было. Что, город в опасности?

— А, Дечко? Что произошло?

— Ничего, господин кмет. Вас просит полковник.

— Полковник? А пулемет чего строчит? Чей он, а?

— Это просто так. Только для храбрости да чтобы попугать.

Помощник понизил голос: и отряд еще как будто не настигли. Во всяком случае, еще нет сведений...

Господин Нако развел руками: что, и отряд действует?

Да, говорят, из города вышел повстанческий отряд. Вероятно, тот, что похитил Миче. Но Миче не с ними, они ее спрятали, наверное, где-нибудь здесь. Один из повстанцев упал с яра в винограднике, сломал обе ноги, его поймали. Он все и выдал.

— Так, значит, Карабелева не с ними, а? Гм, странно?

Дечко нервно улыбнулся. Совсем и не странно, — конечно, отряду ни к чему вести в горы Карабелеву. Куда там с женщиной! Спрятали ее где-нибудь в городе. Плохо то, что косоглазый, начальник околии, опять взбесился — открыто грозит, что заставит детей в утробах матерей плакать!..

Кмет и помощник исподлобья наблюдали друг за другом. Затем отвернулись. Господин Нако потер руки.

— Ну, до завтра все выяснится. А где полковник?

— Внизу, господин кмет, у нас.

— Внизу? Почему внизу?

Дело в том, что наверху еще сидят гости. Полковник не разрешил им расходиться. И прав, разумеется: незачем разносить молву о случившемся по городу.

Они пошли было, но кмет вернулся успокоить жену.

— Комедия, Софка! Мы уже не арестованы, пфе! Успокойся. Иди, если хочешь, в свадебный зал: гости еще там. Впрочем, лучше оставайся здесь. Меня Гнойнишки зачем-то зовет вниз. Я узнаю, в чем дело, и вернусь, расскажу. Лежи, цыпочка, лежи. И-их, какая ты!

Он потянулся ее поцеловать.

— Да ну же! Сердишься на меня?

Понятно, Софка не сердилась. За что ей сердиться? Раз Димо зовет Нако вниз, значит, он отошел, значит, и сам придет. Сейчас же придет.

В коридоре господин Нако встретил косоглазого — идет, вытянув шею, как пьяный. Тоже мне новобрачный! Ха-ха!

«Раззява! Вот тебе и молодая жена!»

Сотир бросился ничком на кровать Миче. Хоть бы никто не видел, никто не слышал, никто не заметил!

«Мерзавцы все, мерзавцы!»

И чтоб не нашлось никого, кто бы ему помог!

Сотир ноги бы целовал тому, кто разыскал бы Миче! То есть тому, кто помог бы ее найти! А впрочем, зачем она ему теперь? После такого позора, даже если Миче сама вернется, она ему не нужна... С него достаточно...

«Позор, позор!»

Сотир спрятал лицо в пуховые подушки Миче. Он бы заплакал, но что-то ему мешало. И это было странно. Так бывает с человеком, только когда он тонет. Сотир тонул однажды, он помнит. Переходили Струму, волны опрокинули его, и тогда-то это с ним и случилось: ясно вспомнилось, как он искусал до крови грудь матери...