– Могу ли знать, как он попал к вам? – сохранил дружелюбие Родион Георгиевич.

Берс застенчиво потупил глаза:

– Принес из департамента…

– Кто подрабатывает книжной торговлей, неужто сам директор Гарин?

– На столе моем довольно часто лежат новые романы, ну, по пути забежишь в лавку, бывает… Так вот, третьего дня принес домой стопку, а в ней обнаружил том, который не покупал, помню наверняка.

Забавная история. Однако романтические восторги пришлось пресечь на корню, заверив, что помощник начальника сыскной полиции не имеет никакого отношения к выдуманному Ванзарову, и все это лишь случайное совпадение. Художественный вымысел. Не более.

– Позволите просить об одолжении? – осведомился прототип литературного сыщика.

– Для вас – что угодно! – излишне горячо заявила Антонина Ильинична.

– Подарите мне романчик.

– С удовольствием! – она протянула, но сразу отдернула руку. – Только с одним условием.

– Это каким же?

– Разрешите присутствовать на вашем расследовании. Вы сейчас какое преступление будете раскрывать? Можно я буду вашей ассистенткой?

– Антонина… – растерянно произнес Николай Карлович.

Но Ванзаров одобрительно кивнул:

– Что ж, сударыня, желаете стать сыфиком? Прекрасно! Завтра жду в девять утра в морге Выборгского участка.

– З-зачем? – выдавила Антонина.

– Будем осматривать свежий труп. Интересное дело, головы нет, тело разрублено на куски.

Книжка немедленно легла в руку Ванзарова и отправилась в карман к утренней записке.

Очень кстати из-за угла выпорхнула дребезжащая пролетка с полицейским на козлах и Джуранским на подножке. Ротмистр был мрачен и собран. Как перед боем. Не слушая извинений и расшаркиваний, Родион Георгиевич решительно затолкал Никифора, бормотавшего околесицу, и приказал трогать.

Августа 6-го дня, года 1905, после полудня, очень жарко.

I Выборгский участок IV Отделения С.-Петербургской столичной полиции, Тихвинская, 12

Заехать извозчику по уху – вот что хотел сгоряча усочинить подполковник Шелкинг. Затем, взяв себя в руки, он склонился к заточению в «сибирку», но гуманизм все-таки победил. Пристав изволил дослушать разгоряченного Растягаева.

Мужик нес несусветную чушь: требовал разделить какой-то клад по-христиански или хоть выдать сто рублей ассигнациями, а коли и это невозможно, то пусть подлец Пряников вернет долг, раз честным людям на этом свете такая невезуха.

Только тут до сознания Ксаверия Игнатьевича стало доходить, что извозчик вовсе не пьян и не свихнулся, а, видимо, откуда-то узнал про утренний сундук. Пристав немедленно предложил стакан воды и быстро выяснил причину осведомленности.

Но тут возникла другая путаница. Растягаев уверял, что действительно раным-рано вез этот злосчастный ящик. Герасим запомнил необычную поклажу и верно описал ее. Вот что касается пассажира… тут выходила какая-то странность.

Только в одном можно было не сомневаться: Растягаев возил сундук до Пряникова. И даже до того места, где пассажира подобрал Никифор. И время сходилось. Но одна маленькая закавыка все равно никуда не делась. А стояла твердым вопросительным знаком. Пристав быстро понял: сломить ее силенок не хватит. Прикинул, что да как, и намекнул: дескать, Растягаев может рассчитывать на часть клада, если поспеет вовремя. Окрыленный Герасим помчался с родимой Выборгской стороны в самый центр столицы.

Августа 6-го дня, года 1905, около двух часов, жарче.

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Хоть и не в центре столицы располагался дом, но поражал тем, что выглядел нарочито небогато. Деньги, доставшиеся от прапрадедов, воспитывают нужный вкус. Следят, чтобы золота на новых обоях и мебели было в меру и даже чуть меньше. При этом современный стиль должен быть заметен, но не слишком, как бы с иронией над самим собой. Чтобы ни один придирчивый критик не смог упрекнуть хозяина в нежелании следовать моде, но при этом не укорил излишним поклонением ей. Золотая середина соблюдалась исключительно, в каждой завитушке. Подобный подход Родион Георгиевич уважал.

Изысканный интерьер не поразил Джуранского. Все потому, что ротмистр был оставлен внизу беречь Никифора до поры, а заодно и аккуратно расспросить прислугу.

Проведя по мраморной лестнице на второй этаж, слуга отворил дверь и сдержанно поклонился Ванзарову, как истинный джентльмен.

С первого взгляда кабинет ослепил невообразимым сборищем вещей и вещиц. Не всякая антикварная лавка могла похвастаться таким разнообразием фигурок, статуэток, вазочек, тарелок, безделушек и вовсе необъяснимой ерунды. Безумная жадность коллекционера, понукаемая неограниченными возможностями, превратила комнату аристократа в чулан старьевщика. Среди пестрого разнообразия особо выделялась коллекция музыкальных инструментов. По стенам в намеренном беспорядке развесился целый оркестр флейт, рожков, труб, забавных барабанов и даже виолончель. Несколько струнных, считая потертую скрипку, хранились под стеклом особого шкафчика. Вещи хранили пыль веков, как старая кокотка пудру.

Одоленский поднялся в дружелюбном расположении духа:

– Как мило, э-э-э… Родион Германович, что привезли ковчежец сами и так быстро! Право, не стоило так утруждаться.

Павел Александрович был бодр, но голос его по-прежнему болезненно хрипел.

Ответ прозвучал в духе светских комплиментов, которых и грубые полицейские не чужды, засим последовала просьба уделить несколько минут.

Князь предложил садиться в кресла.

– Играете на всех этих инструментах… сэр? – благоговея, как мог, спросил Ванзаров, но подлый скрип кожаной обивки испортил светскость.