Дело и вправду важное. Против такого не поспоришь. Игнат Филиппович прикинул, куда можно вставить срочную замену: места не было, надо чем-то жертвовать.

Выход нашелся быстро. Объявление некоего доктора Звягинцева, лечащего методом фототерапии, было выкинуто из номера. Потому что за лето изрядно намозолило глаза наборщику.

Низ столбца заняло новое объявление.

Августа 7-го дня, лета 1905, начало девятого, +20 °C.

Театр синематографа «Иллюзион» на Невском проспекте

Бумажка кричала о душераздирающем зрелище: история несчастной любви бедной девушки к молодому офицеру, разбитые надежды и холодное безумство, старинное проклятие и жажда денег – в общем, «Максим, или Рок страсти», студия Пате. Афиша настоятельно просила дам снимать шляпы в зрительской зале.

Пыланию страстей на экране оставалось не более пяти минут. Выход для публики – только один. Джуранский и старший филер Курочкин, снаряженный в помощь, заняли места у двери. Берс находился невдалеке. Барышня Антонина была оставлена в пролетке на Невском с грознейшим приказом не сметь и туфельку высунуть. Ловушка готова.

Отгремели рыдающие аккорды таперного пианино. Стулья зашаркали. Выскочили капельдинеры, с поклоном провожая почтенную публику. В нынешний вечер фильма собрала хороший улов. Зрителей всех сословий набралось на аншлаг. За дамами в модных платьях топтался рабочий люд в простеньких пиджачках.

В разномастной толпе он выделялся идеальным смокингом. На первый взгляд и не сказать, что штабс-ротмистр когда-то служил сапером: росту низкого, тело щуплое и личико ангелочка. Салонный юноша, да и только. Бородавка над верхней губой слегка портила образ.

И тут почудилось, что господин Меншиков ожидал. Именно его. Чуть заметно кивнул, даже не кивнул, а так, неуловимое движение, тень, дуновение чувств. Нет, привиделось. Просто человек в отличном расположении духа.

Николай Карлович уверенно, хоть и нервно, подал условный знак.

Джуранский с Курочкиным исполнили партию блестяще. Зайдя с тыла, разом заломили руки, выдернули господина из толпы и отволокли в сторону. От неожиданности Меншиков не успел дать отпор, а как собрался, было поздно.

Берс, по уговору, исчез из виду, растворившись в толпе.

Против обыкновения задержанный не сыпал угрозами и даже не стремился вырваться. Казалось, покорился участи. Родион Георгиевич приказал отпустить и представился.

Меншиков неторопливо оправил лацканы, бабочку и котелок.

– Задерживать меня большая ошибка, – сказал он, спокойно улыбнувшись. – Права не имеете даже прикасаться ко мне.

– Почему же?

– Я старший стражник отряда охраны дворца Его Императорского Величества. Надеюсь, объяснений достаточно?

– Вот как? – коллежский советник скроил озабоченную мину. – Что ж, это меняет дело.

Меншиков покровительственно хлопнул непутевого чиновника полиции по плечу:

– Рад, что поняли, и даже готов принять извинения…

– …поэтому, Мечислав Николаевич, профу надеть на фтабс-ротмистра французские цепочки как можно вежливей.

Щелчок – и ухоженные ручки в крахмальных манжетах сковали полицейские наручники.

Меншиков тряхнул «браслетами» и опять улыбнулся:

– У вас будут большие неприятности.

– Это ничего, – добродушно согласился Ванзаров. – Главное, чтоб полковник Ягужинский остался доволен своим помофником. Ну а пока мои неприятности впереди, прокатитесь с нами, профу в экипаж…

Родион Георгиевич гостеприимно протянул руку. И как только Меншиков ступил на подножку пролетки, шепнул:

– Так ведь, Аякс?

Кирилл Васильевич наградил его внимательным взглядом и резво прыгнул в пролетку.

Августа 7-го дня, лета 1905, около девяти, +19 °C.

Особняк князя Одоленского в Коломенской части С.-Петербурга

Джуранский спрыгнул с облучка и безжалостно вдавил кнопку. В ту же секунду по стенам прошла судорога, а стекла чуть не выпрыгнули из рам. Звон электрического колокольчика был слышен снаружи. Что испытали заснувшие обитатели, и подумать страшно. Впрочем, прислуга должна быть приучена к поздним возвращениям князя и «боевым тревогам» в ночи.

Ротмистр нетерпеливо позвонил еще раз. Теперь уж и мертвые могли восстать, но в прихожей по-прежнему было тихо.