Шрифт:
Виталька Ерманский во время перевыборов сражался на стороне Шептуна.
– Тебе будет трудно, – объяснил он свое предательство. – Придется каждый день в райцентр ходить…
Но после, видно, он почувствовал угрызения совести. На следующее утро Виталька не отходил от меня ни на шаг. Его голова была набита разными планами, которые он предлагал осуществить с ним вдвоем, не вмешивая «кодлу». Было видно, что он разочаровался в этой организации.
– В «кодле» зайцы, – говорил он, склоняя меня на один из планов – содрать со школьных окон замазку. – Мы бы с тобой это дело чистенько обделали.
Замазка – вещь замечательная. Из нее можно лепить всякие штучки. Ею очень удобно кидаться на уроках или просто так, от нечего делать, мять в руках на зависть другим. Не говоря уже о том, что окна, обмазанные ею, совершенно непроницаемы для холода. Замазку очень трудно достать, почти так же, как хром на сапоги. Даже в Нижнеозерске только лишь райисполком обмазывался замазкой, да и то потому, что он находился на втором этаже и охранялся милиционером.
Виталька узнал, что школу обмажут сегодня днем, так что замазка будет абсолютно свежая и отодрать ее не составит труда.
Виталька Ерманский сказал также, что в школе двадцать окон, и если нам удастся ободрать хотя бы десять, это даст килограмма по три на душу. При этих словах я почувствовал в руках чудесно пахнущий желтый ком.
В райцентр мы решили идти под вечер, чтобы не попасться никому на глаза. Ерманский взял с меня клятву не говорить, куда мы идем, даже Ваду, так как дело серьезное, наверняка будет расследование, и надо крепко держать язык за зубами. Наше счастье, что мы живем далеко, и на нас, конечно, подозрение никогда не падет.
Вад с большой неохотой согласился на вторичное мое ночное путешествие. Хотя я заварил его, что не собираюсь опять сражаться с волками, он смотрел на меня с большим сомнением.
– Это плохо кончится, – буркнул он.
– Что «это»?
– Девчонки, вот что. Самый гадкий народ.
Операция прошла как нельзя лучше. Мы ободрали двенадцать окон. Теперь замазку надо было во что-то завернуть. Ерманский сдернул с гвоздя стенную газету.
– Все равно она старая, – сказал он. – С первого мая висит.
Мы разорвали стенную газету пополам и разделили замазку.
– А теперь жмем на полную катушку, – сказал Виталька.
Вторая любовь (продолжение)
Мы бежали темными улицами, и вдруг словно кто-то ударил меня в грудь. Я узнал ее дом.
– Подожди, – сказал я Витальке. – Я на пять минут.
Ерманский заворчал, но остановился. Я открыл заскрипевшую калитку. Мне захотелось посмотреть на ту скамейку. На скамейке сидела она с каким-то парнем. Они отпрянули друг от друга.
– Тебе чего, мальчик? – Ее голос, ее платье, ее движения. Но это была не она. Наверное, это была ее сестра. – Тебе чего, мальчик?
– Мне Лору…
– Лора спит.
– Мне по важному делу.
– Что это за важные дела в первом часу ночи? – спросила сестра строгим голосом. – Иди, иди, завтра придешь.
– Завтра будет поздно.
Парень засмеялся и что-то шепнул ей на ухо. Я расслышал слова: «А ты сама…» Сестра нехотя поднялась и пошла к дому. Сзади она еще больше походила на Лору, лишь чуть повыше.
– Закуришь? – спросил парень. На нем была фуражка с огромным козырьком. С плеча свисал пиджак.
– Некурящий.
Парень, насвистывая, принялся разглядывать звезды. Делал он это очень небрежно, словно перед ним были не далекие миры, а какие-нибудь стекляшки.
– Поссорились, что ли?
– Да так…
– С ними, брат, надо построже, не давать особой воли. Понял?
– Понял.
В доме хлопнула дверь. Сестра прибежала, слегка запыхавшись.
– Сейчас выйдет. Хорошо, что мама спит.
– Что делают дочки, когда мама спит? – сострил парень, набрасывая на Лорину сестру пиджак.
Лора вышла на крыльцо заспанная и удивленная – кому это потребовалось поднимать ее с постели? Из-под накинутого халата белела рубашка.
– Привет, – сказал я. – Не ожидала?
– Нет…
– Ты уже спала?
– Да…
– Извини, что побеспокоил. Шел мимо, дай, думаю, зайду…
– Ага…
Мы разговаривали, не глядя друг на друга. Между нами была кадушка. Очень неудобно разговаривать через кадушку.