Илья говорил быстро, горячо, у него на губах выступила пена. «Не жилец уже», – подумал Рудаков.

– Ты за детей, Илья, не волнуйся, – сказал Семен Петрович. – Им наше жалкое барахло не нужно. Они сами, что им надо, наживут. По моему мнению, они больше о душе, чем о животе, думать будут.

– Бред! Жалкий бред! – закричал Илья. – Бред влюбленного старого петуха. Добро всегда правило миром! Так было, так и будет! Вечно! Кто богат – тот и в чести!

Варя снова подала Илье воды, но тот оттолкнул ее руку.

– Нажитое целой жизнью… по ветру…

– Нет у меня ничего нажитого, – сказал Семен Петрович. – Гол я как сокол оказался на старости лет. Вот вы подсчитали… Пятнадцать тысяч… Двадцать у меня наберется, пожалуй.

– Двадцать?! – прохрипел Илья.

– Ага… Двадцать наберется. Может, и больше.

– И ты двадцать тысяч… этой девке?

– Двадцать тысяч – вот и весь капитал… Стоило из-за этого на свет рождаться?.. Впустую у меня жизнь прошла… Ничего порядочного не сделал. Ничему как следует не порадовался. Детей народил, а жить научить их не сумел. Ума не хватило. И внука проморгал, не обращал на него внимания, и вон оно что получилось… Вот только, может, сын… Может, только сыну не зря жизнь дал. Да что за заслуга – жизнь дать. Кролик кролику тоже жизнь дает. Сын… За два года ни одного письма. Только по «Маяку» и узнаешь о нем… Значит, не хочет знаться, презирает, стыдится такого отца… И правильно делает…

– Сына ты одного и любил, – сказал Илья, вытерев рот. – С одним Колькой и носился. Не жалел на него денег. Только и бегал на почту с переводами. Да и сейчас бегаешь. Скоро уж академиком будет, а все яблоки да тыкву шлешь.

– Где же он тыкву возьмет в Москве?

– Как для сына так все, а на внука и дочку наплевать. Варька у тебя всегда в пасынках ходила. И замуж почти голую выдал… Спасибо Иван – хозяйственный мужик попался, все добро нажил своим горбом.

– Илья! – крикнула Варя, вся красная. – Чего плетешь-то?

– Правду плету! Пусть знает правду наш жених перед свадьбой или что там ему еще предстоит!

– Ну ладно, – сказал Семен Петрович, – как говорится, спасибо за компанию… Подождем, что будет. Может, и торопитесь меня со света списывать. Давайте кончать этот разговор. Если хотите есть, то я картошки нажарю. А не хотите – разойдемся по домам.

Илья взял стакан, машинально пригубил водку.

– Пытались мы с тобой по-хорошему, Семен… Не хочешь… Придется по-плохому. Самого главного мы тебе еще не сказали. Сейчас узнаешь. Только не таи злобы на нас. Мы по-родственному, исходя из твоих же интересов…

Рудаков, который было уже встал, считая разговор законченным, удивленно оглядел всех. Потом снова сел.

– Только быстрей, Илья. Не тяни резину. Ты никогда не был дипломатом. Всегда шел прямо, как бык на красное. А тут вдруг чего-то томишь. Уж не совесть ли у тебя заговорила? Раньше ее и признаков не было. Твоя совесть – это выгода. Раз не выгодно – значит, совестно.

– Мудрено заговорил ты, Семен, в последнее время. Видно, с учеными людьми связался… Молодежь нынче больно грамотная пошла… Яйца курей стали учить… Ладно, не о том речь. Слушай, что мы, твои родственники, сообща решили… Вроде бы мы суд над тобой устроили. Как наши деды делали. Деды наши собирались всем миром и судили беспутную душу. Так вот и мы… Олежка тоже тебя судил… Он хоть телом и маленький, а умом повыше тебя будет. Вот… Судили и постановили мы, что ты виновен. Виновен за то, что забыл о своих близких по крови. За то, что о себе начал думать, может быть, перед смертью. А перед смертью надо думать не о себе, а о своих близких, детях и внуках. Вот так мы постановили. Даем тебе срок до понедельника, до утра. Ежели ты в понедельник утром не подпишешь у нотариуса бумаги на дом и все добро… то не обижайся, Семен. Мы тебе срок определили До сегодня, до вечера, но ты по глупости порвал бумаги, потому даем до понедельника, до утра. Думаю, не возьмут тебя в воскресенье. Милиции тоже выходной нужен. Ну а возьмут, так в КПЗ подпишешь. Я спрашивал. Это можно.

– А если не подпишу, то что будет? – спросил Семен Петрович. – Скажешь?

– Скажу, а как же… Конечно, скажу… Мы, Семен, письмо сообща напишем… В партком, где твой сын Колька работает… На предмет твоего аморального поведения. Что ты с женой неизвестно что сделал, девчонку соблазнил, молокососку… Что забыл стыд и совесть… Вот что мы в партком напишем. Пусть твоего сыночка потаскают из-за папаши. Хоть говорят, что сын за отца не ответчик, так это только на бумаге так считается. А на деле каждый у нас за каждого отвечает. Вот… И все под письмом подпишемся… И Олежка в том числе. Вот какие дела, Семен. Мы все сказали. Теперь тебе слово. Говори. Ждем.

В доме Рудакова опять стало очень тихо. Олежка перестал стругать палочку, Варя затаилась, глядя в пол, затих и Иван, перестал ворочаться, как бык в стойле. И только один Илья, голубой, как марсианин, тяжело, со свистом дышал, раздувая горло, и Семен Петрович подумал, что сейчас его родственник похож на приготовившуюся к прыжку змею, змею слабую, умирающую, но зоб которой полон яда.

– Вы не напишете такого письма, – сказал главный бухгалтер.

– Почему? – спросил Илья.

– Потому – это подло.

Илья закашлялся. Он кашлял долго, задыхаясь, сплевывая на пол, хватаясь за горло. Синее лицо от натуги опять стало красным. Варя бросилась к брату мужа снова с кружкой воды, но тут выяснилось, что Илье не плохо, а это он так смеется. Сквозь кашель постепенно стали проступать иные звуки – каркающие, рыдающие, потом рот Ильи растянулся до ушей, словно резиновая маска, и тут-то все поняли, что Илья смеется.

– Эх… Ну… Ты… ну… даешь, – хрипел Илья. – Ну… насмешил… «Подлость»… Не напишем… потому что… подлость… Ха-ха-ха! Ну и что – подлость? Подлость – это слово… А дом есть дом, усадьба, барахла полный воз… Эх, старый дурак! До седых волос дожил, а ума не нажил. Напишем, не сомневайся. Еще как напишем! И ответ попросим дать. Не захотят Кольку из института выгнать – в райком напишем! Еще выше напишем! И на радио, на телевизор напишем! Пусть все знают, какой у великого ученого папаша!