За неделю до смерти бабка Ульяна вдруг оклемалась. Сама поутру встала с кровати, сама оделась и, к удивлению Веры Игнатьевны, кормившей кур, вышла на улицу. Села на лавочку, прищурила глаза, посмотрела на солнце.

— Хорошо-то как.

В охотку позавтракала! — молочным супом с лапшой.

Выздоровела бабка Ульяна, и в доме как-то сразу стало светлее, свежее, у Ильи Трофимовича и Веры Игнатьевны исчезло гнетущее душевное состояние. Хоть и пожила свое бабка Ульяна, а все равно тяжело было наблюдать за ее медленным умиранием.

После завтрака бабка Ульяна снова попросилась на улицу.

— Там куры, воробьи чирикают, теленок — все веселей, — сказала. — А в хате, как в темнице.

Сел рядом с матерью и Илья Трофимович. Пока она хворала, он не решался посвятить ее в планы переезда. Боялся, что неправильно поймет его и Веру Игнатьевну, подумает, будто бросить ее хотят.

Начал он издалека. С последнего приезда Андрея. Потом перешел на холодную снежную зиму, когда нужно по два раза в день отапливать хату.

Бабка Ульяна слушала-слушала осторожные речи сына, а потом неожиданно перебила его:

— А я вот умру, вы возьмите и переедьте к Игорю. У него не надо топить.

Илья Трофимович растерялся: неужто мать подслушала его разговор с Андреем? Наверное, подслушала. Сама она до этого додуматься не могла.

А впрочем, важно ли это, откуда пришла к ней такая мысль. Главное — и мать за переезд. Это облегчало разговор с ней.

— Нам и Андрей советует, — сказал он. — Мы уже и хозяйство на тебя переписали. Мы у тебя, мам, сейчас вроде квартирантов — выписаться с Верой успели.

— Ну и молодцы. Чего вам тут грязь месить?

— И то верно. Только, мам, случись что с тобой, кому хата достанется?

— Как — кому? Тебе.

— Мы ведь с Верой уже тоже в годах.

— Ну Игорю. Можно Игорю оставить?

— Можно. Только по завещанию.

— Это как?

— А бумагу такую ты должна написать. Мол, после моей… — Илья Трофимович не мог вымолвить слова «смерти» и сделал паузу: мать, надеялся, поймет. — Короче, должна хату Игорю завещать.

— Как же я напишу? Я еле расписываться умею.

— Мы с Верой уже приготовили. Тебе только подпись поставить…

Сказал это Илья Трофимович и осекся. От стыда покраснело не только лицо, но и лысина. Будь мать в полном здравии, она наверняка отчитала бы его: «Каким ты, Илюша, стал мелким и расчетливым. Раньше бы совесть тебе не позволила заранее готовить завещание — вдруг я не соглашусь! — а теперь с совестью у тебя не все в порядке, в разладе вы. Это ж надо дойти до такого: без моего ведома состряпать бумагу и ждать удобного случая, чтобы подсунуть ее на подпись. Не о здоровье моем больше печешься, а о кончине… И Вера твоя тоже хороша…»

Но бабка Ульяна тихо произнесла:

— А на слово не поверят?

— Не поверят.

— Ну давай твою бумагу. Может, с горем пополам нацарапаю фамилию. Больно длинная она у нас…

— Не к спеху это. Вот в хату зайдешь, там и подпишешь.

Через неделю, второго июня, бабка Ульяна скончалась.

От Андрея пришла телеграмма: «Приехать на похороны не могу, лежу в больнице».

Другой телеграммой — в тот же день — прислал перевод на двести рублей.

Согласно закону, наследство на Игоря можно было открыть только через шесть месяцев — в декабре. Илья Трофимович и Вера Игнатьевна резонно рассудили: оставлять хату, когда она официально никому не принадлежала, не то что опасно (кто ее тронет? Да и Дарья присматривала бы за ней), но безнравственно. Это все равно, казалось им, что оставить в беде беспомощного человека.

Решено было посему минимум год с места не трогаться.

Жизнь, однако, вносила в их расчеты свои поправки.

Как-то, под вечер уже, позвонила Илье Трофимовичу Еськова. Голос плачущий, расстроенный.

— Ты чего, Максимовна, уж не обидел ли кто? — поздоровавшись, спросил Илья Трофимович.

— Да тут железный человек не выдержит… Знаете Шуру Быкову? Что за кладбищем живет? Крикливая такая — рот не закрывается. Так вот, час назад была у меня. Просит справку, что она здесь не живет. Хочет прописаться в городе у дочери, чтобы той расширили жилплощадь. Ну, я и говорю: «Продавайте хату — и выписывайтесь, я не против. Здесь за вами жилье числиться не должно». Эх, как она понесла на меня! Ты, говорит, делаешь одолжение только тем, кто тебе нравится! Вон родственника своего, Чевычелова, дескать, выписала и не заставила продавать хату, а я, рядовая колхозница, должна без угла оставаться! И вообще, заявила, ты, наверное, Максимовна, взятки берешь… Я этой Шуре и так, и этак объясняла, что Илья Трофимович перевел свое хозяйство на мать… Ничего она не поняла. Хлопнула дверью, заявила, что будет жаловаться в обком… Я, Илья Трофимович, жалобы не боюсь, мы с вами все дела оформили без нарушений, но обидно, когда служишь людям верой и правдой, но однажды не угодишь — и тебя готовы обвинить во всех смертных грехах… Вот я сижу и реву… Взятки беру… Да я вон на свои деньги половой краски для сельсовета купила…