«Вот оно что! — дошел до сознания Дарьи смысл слов Ильи Трофимовича. — Значит, уже насчет коровы сторговались, все корни подрубают… А я, дура, летела уговаривать Илью с Верой. Напрасно, напрасно…»

— Может, и хату продаете?

Илья Трофимович поставил лейку у ног, по-женски уставил руки в бока. Снял фуражку, почесал лысину. Взгляд его выражал безразличие, отрешенность.

— Хату, Дарья, ты знаешь, мы продавать не намерены. Но покупатели уже находились. Юрий Петрович Першин, кладовщик, — для своего сына. Пятнадцать тысяч давал. Я его разочаровал: погодим, дескать, с продажей. Да и на Игоря хата завещана… А вчера еще одни покупатели явились. Две старушки, я и не узнал, чьи они. Раз заглянули в калитку, другой, потом обошли нашу усадьбу со всех сторон и снова появились в калитке. Я тут не выдержал и спросил: «Что, бабушки, угодно?» — «Хату вот смотрим», — отвечают. — «Для чего?» — «Как для чего? Может, она нам приглянется». — «Так я не продаю». — «Неужто? А в селе только и разговоров: Илья Трофимович корову с хатой продает. Враки, значит?» — «Враки, бабушки…» Ну и дела пошли, — качнул головой Илья Трофимович. — Не удивлюсь, если завтра услышу, будто мы с Верой на луну летим. — Он иронично ухмыльнулся.

Дарья тоже ухмыльнулась. Однако ухмылка ее скорее была похожа на выражение глубокой боли.

В середине июля Андрей прислал письмо. Сообщал, что печень подлечил, но приехать не может. В доме начался ремонт, и появилась возможность дощатый пол заменить на паркетный. Жене, а тем более детям, досмотр за ремонтниками он доверить не может: ремонтники — ребята аховые, могут паркет настлать кое-как, денежки ж запросили хорошие. «Чувствую, — писал Андрей, — плакал мой отпуск. Хотя по ночам снятся рыбалка, Светлица, луг с шапками копен и пупырчатые молодые огурцы… Да, как Сергей поживает? Сто лет не получал от него никаких известий. Напиши и про новости, связанные с переездом».

Илья Трофимович показал письмо Вере Игнатьевне, та, прочитав его, тяжело вздохнула:

— Зря, выходит, ты прикорм на речку носил.

В тот же вечер Илья Трофимович отписал старшему брату. Сожалел, что ремонт мешает тому приехать в родные края.

Про рыбалку, которая и летом нынче удачлива, чтобы лишний раз не травить Андрею душу, писать не стал.

Что касается младшего брата Сергея, шофера, жившего в Орле, то про него Илья Трофимович сообщил, что мать хоронить он приезжал. Как всегда, много пил и мало разговаривал. На второй день после поминок Илья Трофимович поведал ему о переезде. Заодно показал завещание матери.

— Ты завещание написал? — нахмурил брови Сергей.

— Она.

— Почерк ведь твой.

— А роспись?

— Подсунули старухе филькину грамоту, она и нацарапала.

— Сереж!.. — удивившись недоверию брата, громко произнес Илья Трофимович.

— Я уже пятьдесят пять лет «Сереж»… Мог бы и со мной завещание согласовать. Я, например, был бы не против, чтобы в него вписали и мою дочь. Или Игорь роднее, чем она? Да и прав на наследство я, как младший, имею больше тебя с Андреем.

— Но тут ведь не наследство, — задыхаясь от волнения (такого оборота дела он никак не ожидал), уточнил Илья Трофимович. — Тут завещание. Ведь не задумай я переезд, ты бы никаких претензий не имел. Верно? Да и живу я тут дольше всех, и за матерью ухаживал… Дом в конце концов мной полностью перестроен… Мы с Верой, и Андрей тоже, и в мыслях не предполагали, что ты, у которого трехкомнатная квартира, позаришься на хату.

— Я не зарюсь, — дыша вином, грубо сказал Сергей. — А дочери бы моей тысчонка-другая-третья пригодилась…

— Откуда деньги?

— Хату ведь продашь? — заглянул Сергей в лицо брату и стукнул по столу.

— И не думаю. Летом мы тут жить будем. И дочь твою приглашаем. Да и сам с женой приезжай… Сообща станем отдыхать, места всем хватит.

— Дождешься меня, — неопределенно сказал Сергей и приподнялся с табуретки, грузный, угрюмый, спитой.

Еще через день, холодно попрощавшись, Сергей уехал. Илья Трофимович просил известить о приезде, но вот прошло уже более месяца, уже отметили сорочины, а вестей от Сергея не было. Ясно одно: обиделся.

«А чего обижаться? — рассуждал Илья Трофимович в своем письме к Андрею. — Завещание ведь мать написала по собственному желанию. И свидетель тому есть — Вера. Так Сергей только ехидно хмыкнул, когда я ему об этом сказал: „Нашел свидетельницу! Это и дураку известно: муж и жена — одна сатана“. Вера после этих слов заплакала, а я, обычно сдержанный, тут взял и вспылил: „Знаешь что, Сергей? К нашему разговору подходит и другая поговорка: на чужой каравай рот не разевай…“ Прав я вроде, Андрей, а только после этого объяснения с Сергеем легла мне на душу еще одна тяжесть. Выходит, теперь в лице родного брата врага нажил… А тут Дарья еще ходит надутая. Жаловалась Вере, что оставляем ее одну. В общем, напереживался я с этим переездом уже столько, сколько за всю жизнь не переживал… Корову продаем. Хотела было ее купить одна молодая учительница — за восемьсот рублей, — но потом отказалась: две дойки, дескать, у коровы недоразвитые. Я ей, как специалист, объяснял, что это не влияет на удой, но напрасно. Других покупателей нет, придется сдавать корову в „Заготскот“, где, я прикинул, мы потеряем рублей триста. Вот такие, брат, дела…»

Лето подходило к концу. В середине августа начала жухнуть картофельная ботва — близилась горячая пора уборки картофеля. Для Чевычеловых последние месяцы были нервными, сумбурными. Жизнь сошла с накатанной колеи, и теперь на ее пути частенько появлялись неожиданные ухабы. Казалось бы, наступило облегчение — ни тебе забот о кормах, не надо было дважды в месяц пасти личное сельское стадо (за корову Чевычеловы получили почти шестьсот рублей), запасаться топливом. Улеглись и толки в Варваровке по поводу переезда Чевычеловых. Вера Игнатьевна даже тайком подумывала предложить Илье Трофимовичу не торопиться с переселением, жить в селе как можно дольше.

Но новый звонок Полины Максимовны Еськовой опять растревожил было зажившую рану. Звонила она из дома. С работы, сказала Илье Трофимовичу, звонить не решилась, опасалась, что случайно ее могли подслушать. А дело вот в чем. Была она в райисполкоме, и там ей заместитель председателя намекнул, что из высоких инстанций поступила для проверки жалоба. О том, кто писал, и о конкретном содержании жалобы заместитель умолчал, но дал понять, что обвиняется в незаконных действиях сельсовет.

— Наверное, Шура Быкова свое слово сдержала, — предположила Еськова. — Так что будьте готовы к встрече с проверяющими.