Уборщица ушла. Бабка Василиса повела скифов в хату. Внутри было чисто и пахло травой. Пучки полыни, чабреца, мяты лежали везде: и в сенях, и в кухне, и в горнице.

– Ты, я вижу, бабка, колдовством подрабатываешь? – Скиф отломал ветку сухой травы, вдохнул запах и чихнул. – Еще отравишься тут к черту. Ты ядовитые-то, бабка, не собираешь?

– Боже сохрани, внучек. Это все травки целебные. Я их для аптекарши нашей собираю. Летом делать нечего, в поле я уже слабая, а вот так хожу по овражкам и собираю. Все копеечку заработаю. Кормильца-то нету. Был у меня внучек, да когда немцы тут были, угнали его в неметчину. Такой же, как вы, рыженький да говорливый был. Спасибо, Петр Николав, дай ему бог здоровьица, помогает: то дровишек пришлет, то постояльцев определит. А давеча пшеницы аж три чувала выделил – теперь мне на всю зиму хватит. Девушка-то ваша со мной в горенке пусть ляжет, а вы сенца принесите, да и постелю вам, где хотите. Хоть на кухне, аль в сенцах. А может, кто в сарае, на сеновале, спать любит? Внучек-то мой, он завсегда…

Бабка Василиса стала вытирать глаза концами платочка.

– Ну ладно, бабка, чего быть, тому не миновать. Дело прошлое. Ты бы нам фазана, что ли, зажарила. Мотя, тащи сюда мешок с авансом. Гражданин старшина, разжигайте печку. Вы умеете разжигать печку? Нет? И чему вас там в милиции учат? Милиционер должен уметь делать все. А если тебе придется за бандитом по дикой тайге неделю гнаться?

Мотиков вытряхнул на стол из мешка продукты. Бабка Василиса всплеснула руками.

– Да куда ж вы столько понатащили? Ах ты, анчутка… Пропадет, в погребе – теплынь.

– Не пропадет, – утешил чемпион.

После сытного ужина скифы вышли подышать на крыльцо. Темнело. От близости речки было свежо и пахло камышом. Небо над садом постепенно синело от земли, словно вода от брошенной в стакан синьки. Синь поднималась все выше и выше, становилась гуще, и вот уже все вокруг смотрится с трудом сквозь фиолетовый настой. Всхлипнула вдалеке гармошка, прозвучал девичий смех, гавкнула нехотя собака, и опять тишина, только за рекой ровно стучит трактор.

– Хорошо, – сказал Скиф, ковыряясь в зубах спичкой. – А знаете, леди и джентльмены, я люблю деревню. Серьезно.

– Чего ж ты тогда рвешь когти отсюда? – спросил Мотиков.

– Я бы объяснил, Мотя, но ты все равно не поймешь.

– Пойму. Объясни.

– Видишь, Мотя, в деревне очень много скучных людей. А мне со скучными людьми скучно. Понял?

– Нет, – вздохнул чемпион.

– А я сейчас вспоминаю наш город, – сказала Рита грустно. – Огни на мосту, катят троллейбусы, идут влюбленные, пара за парой. В саду Дома офицеров играет оркестр, у касс толпятся зеленые юнцы, курят, задевают девушек. С лип падают мелкие желтые листья… Я умом, объективно, что ли, понимаю, что в деревне свои прелести, но мое сердце они не трогают. Сердцем я в городе. Здесь я – чужая. Понимаете… Это ужасно неприятное чувство: идешь по улице и чувствуешь себя чужой. Люди как-то особенно смотрят вслед, даже собаки оглядываются.

– Чушь, – сказал Скиф. – Мистика.

– Почему же мистика? – подал голос Петр Музей. – Она права. Каждому свое. И силой тут ничего не поделаешь. Надо быть справедливым. Если я не хочу работать колхозным инженером, разве справедливо заставлять меня насильно? Я же не отказываюсь совсем работать. Наоборот, я знаю, где я больше принесу пользу, с наибольшей отдачей использую свой мозг, свои знания. Можно сказать, я нашел свое место в жизни, свое призвание. А вместо этого меня заставляют куда-то ехать в незнакомое место, делать нелюбимую работу. Какая нелепость… Вместо того, чтобы уже сидеть за очень важными и очень нужными людям расчетами, я участник водевиля…

– В водевиле участвует красивая женщина, – подал голос донжуан. – А здесь… И водопроводной сети нет. Утонешь еще в этом дурацком колодце. Там какой-то удав водится.

– Это уж. Он совсем старенький. Мне бабушка говорила, ему тридцать лет, – сказала Рита.

– Я этого ужа… – начал Мотиков, но Скиф оборвал его:

– Уж, уж. Нашли о чем говорить. Давайте подумаем, как лучше устроить ему Варфоломеевский вечер.

Скифы замолчали. В фиолетовых сумерках группа на крыльце бабки Василисы выглядела очень живописно. На верхней ступеньке сидела в белой кофточке и узорчатом сарафане Рита, словно Аленушка над омутом; ниже в рваных фуфайках застыли Скиф и Мотиков, тонкий и толстый, – Дон Кихот и Санчо Панса. И в самом низу – интеллигентный Петр Музей и Циавили – худой, потрепанный жизнью бродяга.

Скрипнула дверь. Резкий звук разнесся в вечернем воздухе, затерялся в камышах за рекой. На крыльцо вышла бабка Василиса.

– Спать будете али на гулянку пойдете? – спросила она. – В клуб бы сходили. Там, чай, кино сегодня.

– Клуб – это идея. Спасибо за идею, бабка. Тэк-с, клуб – это хорошо. Мы пойдем туда с Мотиковым. Посмотрим кино. Как, Мотя, ты не против?

– Я люблю кино.

– Очень хорошо. Это очень хорошо, Мотя, что ты любишь кино. По дороге мы с тобой подумаем, как его лучше посмотреть: спереди назад или с зада наперед.

– Спереди назад.

– Надо подумать, Мотя… Не спеши… – Скиф подождал, пока бабка уйдет назад в хату. – Жених с невестой пойдут к председателю. Посмотрите, что там можно сделать. Полагаюсь на вашу фантазию. Можно кур повыбрасывать из курятника, свинью дегтем обмазать. Или еще там что… Посмотрите сами.

– Посмотрим! Люблю шкоду! Мы ему такое устроим! – Рита захлопала в ладоши.

Циавили недовольно закрутил жилистой шеей.

– Куры… Попробуй выбрось. Они знаешь как клюются. А свинья… С перепугу она загрызть может.