Шрифт:
– Считай, что я постоянный. В накладе не останешься.
«Санитар» колебался. Застиранная гимнастерка моего отца, его сугубо крестьянское лицо, обветренное, морщинистое, черное, видно, не внушали официанту особого доверия.
– На! – Отец расстегнул карман гимнастерки и положил на стол толстую пачку денег. – Две порции в одну тарелку. Сыну!
Официант оглянулся, осторожно взял деньги и ушел. Оркестр перестал настраивать инструменты, музыканты одновременно равнодушно глянули в публику и взяли очень высокий аккорд. Аккордеонист встал, откинул назад длинные волосы и вдруг неожиданно высоко, по-петушиному крикнул:
– Дам-ск-и-и-ий!
И зал как-то сразу насторожился, притих. Очевидно, каждый даже самый распоследний забулдыга в глубине души мечтал, что его пригласит на дамский танец одна из красавиц в бархатном платье с голыми руками. Из всех присутствующих, наверно, один отец исключал такую возможность. Ему и в голову не приходило, что его могут пригласить. Он увлеченно ел салат, пил из рюмки водку, когда вдруг рядом с нашим столиком остановилась женщина, которая сидела рядом, через проход. Она была в синем плюшевом платье.
– Разрешите? – спросила она негромким, очень приятным голосом. Клементьев оглянулся: к кому обращался этот негромкий, очень приятный голос, и с удивлением, покрутив головой, убедился, что вопрос обращен к отцу. Отец встал и жалко улыбнулся.
– Вы меня?
– Да, да. Вас.
Клементьев так никогда и не смог догадаться, почему эта красивая женщина пригласила именно его отца, человека, на лицо которого война наложила свой страшный отпечаток, в застиранной гимнастерке, подшитых валенках Может быть, она слышала разговор отца с официантом насчет американской яичницы и решила, что у него деньги куры не клюют. А может быть, ее заинтересовало присутствие сына. Не каждый день отцы приходят в ресторан с сыновьями. Если приходят – значит, не от хорошей жизни. Значит, у него неблагополучно в семье, а возможно, совсем нет матери, а какая женщина в то время не волновалась, когда у мужчины нет жены…
А может быть, ее подкупило, как Клементьев стал думать позже, выражение лица отца. У отца, хотя он часто к сыну бывал жесток и несправедлив, было очень доброе лицо. Страдания, которые во время войны выпали на его долю, сделали отца мягче, добрее к людям, нежели он был в молодости.
– Да, да. Вас.
– Я не умею танцевать.
– Я научу вас.
– Какой это танец?
– Танго.
– Ах, танго… Я видел, как танцуют его. В Австрии.
– Вы были в Австрии?
– Да.
– Как интересно! Так разрешите вас?
– Пожалуй.
Оркестр играл жгучую, тягучую мелодию. Клементьев никогда не слышал такой мелодии. Он вообще редко слышал какие-либо мелодии, кроме выступления оркестра балалаечников в клубе. Это была мелодия дальних стран, раскаленных под солнцем земель, горячих рек, душных лесов, ярких птиц, полуобнаженных темпераментных людей. Такая мелодия не могла родиться в наших бесконечных заснеженных полях.
Клементьев удивился, как отец ловко танцует в своих подшитых валенках.
До него доносились обрывки разговора:
– А вы хорошо танцуете. Вот не думала…
– Зачем же тогда приглашали?
– Так… для разнообразия.
– Назло кому-нибудь?
– Возможно…
Дальше Клементьев не слушал. Он потерял ко всему интерес.
«Санитар» принес большую тарелку с васильками по краям. Поверх васильков лежало круглое пухлое чудо. Желтое и горячее, как солнце. Пахнущее сразу всеми вкусными запахами, которые есть в мире. В середине круг был размягченным, почти жидким, и там от топота ног по дощатому полу дрожало большое масляное пятно; края же его были зажаренными, румяными и загибались кверху, как лепестки подсолнечной шляпки. Клементьев пододвинул к себе тарелку и отщипнул руками маленький кусочек. Он хотел съесть третью часть яичницы маленькими кусочками, растягивая удовольствие на весь вечер, вторую треть оставить отцу, а третью завернуть в бумагу и отвезти матери, но незаметно для себя съел всю. Клементьеву стало обидно, до того обидно, что на глаза навернулись слезы.
Кончился танец, подошел улыбающийся отец, сразу все понял и обнял Клементьева за плечи.
– Ничего, сынок. Я ее на фронте часто ел. Скоро курей заведем. Каждый день яичницу есть будем. Настоящую. Еще вкуснее этой.
В тот вечер отец был очень веселым. Еще никогда Клементьев не видел его таким веселым Он много шутил, часто танцевал с женщиной в плюшевом платье, смеялся. С удивлением смотрел Клементьев на смеющегося отца. Впервые в жизни он слышал его смех. Сколько себя помнил Клементьев, отец всегда был хмур, озабочен. У отца оказался очень звонкий молодой смех… Наверно, отец чаще, чем надо, танцевал с женщиной в плюшевом платье, потому что в один из перерывов к отцу подошел военный с капитанскими погонами, положил руку на плечо и сказал:
– Пойдем потолкуем.
Они отошли в покрытый инеем угол, где стоял стол с грязной посудой, и стали толковать Сначала разговор, видно, был очень серьезным, потому что и отец и капитан стояли с красными сердитыми лицами, а капитан даже сжал кулаки, но потом их лица смягчились, напряжение спало, и в конце концов капитан пожал отцу руку.
По дороге домой отец напевал под нос, и Клементьев чувствовал в темноте, что он улыбается. Озябшая лошадь бежала быстро, тянулись мимо бесконечные, покрытые снегом поля, под тулупом было тепло, уютно, не хотелось шевелиться, и Клементьев впервые подумал, как здорово то, что отец вернулся с войны живым и невредимым, что теперь все будет в жизни хорошо и что он любит отца.