– Хорошо…

Сын нехотя убрал приемник с груди и стал подниматься.

– Ты хорошо спал?

– Не знаю… Так себе…

– Купаться пойдешь?

– Нет. Попозже. Наверно, вода холодная?

– Не очень. Хотя бы умойся.

– Я не люблю чистить зубы морской водой. Меня тошнит.

– Есть пресная. Тут рядом родник.

Лапушка выполз из палатки. Клементьев выключил приемник, убрал постель…

Через полчаса они завтракали возле палатки. Раскладной столик был накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью с вышитыми красными розами по углам. На столике лежали против каждого раскладного стула приборы: фарфоровые тарелки с золотыми каемками, серебряные ножи, вилки, ложки. Жена где-то вычитала, что серебряная посуда очень полезна для пищеварения, и купила все серебряное, выбросив «железяки» раз и навсегда. Посреди стола красовалась хрустальная вазочка, в которую за неимением цветов был воткнут клок пушистых бледно-зеленых морских водорослей.

Перед отъездом они здорово поскандалили по поводу хрусталя и серебра. Клементьев, который вообще не одобрял увлечения жены красивыми, дорогими вещами, пожиравшими почти весь семейный бюджет, решительно настаивал взять в поездку лишь самое необходимое и простое. Жена на это ответила, что тогда поездка теряет всякий смысл, так как, если их не будут окружать привычные вещи, то семья почувствует себя как в чужой стране. Какой же это отдых, если рядом с тобой будут «тряпье» и «железяки»? Они, Клементьевы, не цыгане же. «Хоть месяц побыть цыганами», – сказал на это Клементьев.

Ему и в самом деле надоело осторожно передвигаться по набитой полированной мебелью квартире, чтобы, упаси бог, не оставить где царапины или следа пальцев; надоело за едой постоянно думать о том, чтобы со стола не свалились серебряные вилка, нож, ложка или, что самое страшное, не грохнулся бы на пол хрустальный стакан. Жена, конечно, ничего не скажет, но потом целый месяц Клементьев будет ощущать на себе ее напряженные взгляды, будет чувствовать, как она следит за каждым его движением, и от этого серебряные и хрустальные предметы, как назло, будут сами валиться из рук.

Пришел Лапушка, длинный, стройный, в джинсах в обтяжку и трикотажной рубашке поверх голого тела. Его волосы были мокры – все же купался. Купание слегка оживило его, и Лапушка сострил, кивнув на стол:

– Натюрморт в пустыне.

Зрелище в самом деле было необычным: скатерть с розами, серебро, хрусталь на фоне голого ракушечника.

– Ну что, садимся?

– Подожди, переоденусь.

Действительно, как он мог подумать, что жена сядет завтракать в халате? Вера ушла в палатку и вскоре вернулась в розовом платье, отороченном черными кружевами. За те пять минут, что она пробыла в палатке, жена успела привести в порядок прическу.

В таком изысканном обществе было просто неприличным находиться в плавках. Пришлось Клементьеву облачаться в спортивный костюм. Вначале, после женитьбы, Клементьев, привыкнув в студенческом обществе не церемониться, садился за стол в чем был: в трусах так в трусах, в пижаме так в пижаме. Жена никогда ему не делала замечаний. Она просто одевалась к обеду или ужину, особенно к ужину, во все лучшее, что у нее было, и Клементьев смущенно шел надевать брюки и рубашку, а позже стал облачаться в выходной костюм…

Мечта хоть здесь побыть дикарем пока не сбывалась…

Кулеш оказался очень вкусным, пахнущим дымком, лавровым листом. Даже жена, строго соблюдавшая диету, съела его целую тарелку.

– Что сегодня будем делать? – Чувствовалось, что жене уже начал надоедать этот безлюдный песчаный берег, где некому было оценить ее туалеты.

– Загорать, а к вечеру можно выйти половить рыбу. Я договорился насчет лодки.

– Мы завтра уедем?

– Я бы пожил здесь еще несколько дней. Для отдыха место идеальное.

– А как смотрит на это наш сын?

– Мне все равно.

– Ты бы сходил вечером в клуб. Здесь, наверно, есть клуб. Должна же где-то собираться молодежь.

Лапушка ничего не ответил. Он вяло ел кулеш.

– Ты не заболел, сынок?

– Нет.

– Тебе скучно?

– Нет, почему же…

– Пойдешь с отцом на рыбалку?

– Не хочется…

– Может быть, вы сейчас мяч погоняете?

– Не хочу, а впрочем, можно…

– Вот и хорошо, – обрадовалась жена. – И я с вами тоже. Будем играть в футбол.

«Когда мне было четырнадцать лет… – думал Клементьев, разрезая пополам огурец и густо посыпая его солью. – Что же было, когда мне сравнялось четырнадцать лет? Была первая любовь. – Клементьев искоса посмотрел на сына. – У сына еще не было первой любви, хотя ему четырнадцать лет. Это я знаю точно. Лапушка не ведает, что такое страсть, ревность, ненависть, страдание…»

– Будешь огурец?

– Что?

– Будешь огурец?

– Давай…

Клементьев пододвинул сыну половинку огурца. Тот взял и равнодушно откусил.