Девушка принесла белую скатерть, постелила ее на стол, потом подумала и принесла длинную синюю вазу с засохшим бессмертником.

Потом появился салат из свежих огурцов и зеленого лука, залитый сметаной. Официантка поставила перед каждым мисочку, положила вилки. Больше ей делать было нечего, но девушка не уходила.

– У нас есть хрен, – сказала она.

– Хрен? – удивился Клементьев. – С каких это пор в кафе появился хрен?

– Да, – гордо сказала девушка. – Хрен со сметаной. Я сама его делала.

– Так давайте его сюда!

Официантка принесла три порции хрена в маленьких фарфоровых кувшинчиках с голубыми цветочками.

– Спасибо, девушка, – сказал Клементьев. – Как вас зовут, милое вы создание?

– Маша.

– Огромное вам спасибо, Машенька.

– Пожалуйста.

Девушка отошла к окну и стала вытирать пыльное стекло.

– У нас еще есть зеленые соленые помидоры, – сказала Маша. – Вчера были в нашем магазине. Правда, мы их взяли для себя, но я могу вам разрезать парочку. Знаете, какие вкусные?

– Нет, Машенька, это уже лишнее.

– Но у меня их целая кастрюля!

– Все равно. Мы не можем позволить себе причинять вам хлопоты.

– Какие хлопоты!

Девушка убежала на кухню и вскоре принесла полную тарелку маленьких, чуть красноватых соленых помидоров.

– Вот! Прямо из холодильника.

– Большое спасибо, Машенька. Сколько мы вам должны?

– Нисколько.

– Ну вот еще!

– Они дешевые, и у меня их еще целая большая кастрюля. Скажите, а вы к нам надолго?

– Сколько не соскучимся.

– Днем у нас хорошо. Море замечательное. Это народу мало, потому что никто не знает. Да и добираться сюда трудно – вон сколько километров по песку, а транспорт только попутный. А то бы знаете сколько здесь людей было! Ну, а вечером, конечно, скучно. Клуба у нас нет. Это надо в город ехать. Каждый раз не наездишься. Соберемся на чьем-нибудь крыльце, песни попоем – и спать. Приятного вам аппетита!

Маша отошла к окну и стала его опять тереть.

– Какая славная девушка, – сказала жена.

– Очень, – согласился Клементьев.

– И симпатичная.

– Главное, к людям внимательная.

Маша принесла шницели, потопталась у их столика, теребя фартук.

– А вы на гитаре играете? – спросила она Лапушку, залившись краской.

– Нет, – буркнул Лапушка.

– У нас здесь нет ни одного, кто бы играл. А в городе много. Я слышала. Знаете, как здорово! Скажите, а магнитофон у вас есть?

– Нет, – опять буркнул Лапушка.

– Знаете что, Машенька, – Вера притянула к себе девушку за талию, – приходите к нам вечером, а? Костер зажжем, у нас транзистор есть, потанцуем. Мы остановились на самом берегу. Вы увидите машину – это и есть мы.

– У меня сегодня смена, – прошептала девушка, опять заливаясь краской.

– Ну так завтра.

– И завтра тоже.

– А вы приходите после смены.

– Неудобно. Поздно уже… Можно, я приду послезавтра? Если вы не уедете…

– Конечно, можно, Машенька…

– Ой! Молоко закипело!

Девушка убежала за перегородку, хотя оттуда ни запаха, ни звука убежавшего молока не доносилось.

– Очень скромная и уважительная девушка, – заметила Вера.

– Это такая редкость в наше время.

– Прекратите ломать комедию! – вдруг громко сказал Лапушка.

За столом воцарилось молчание. Клементьев отложил ложку.

– Что это значит? – спросил он строго.

– Это значит, – ответил Лапушка, – что я вам не подопытный кролик. И не надо случать меня.

– Что?!

– Если потребуется, я сам найду себе.

– Что это за тон? – Клементьев стукнул ручкой вилки по столу. – Как ты смеешь так разговаривать с родителями?

– Я к вам не пристаю, и вы оставьте меня в покое. Не надо мне навязывать девушек. Сам как-нибудь разберусь.

– Никто тебе и не навязывал, – сказала Вера примирительно. – Я ее пригласила к себе. Очень милая и симпатичная девушка.

– Знаем мы! Только и слышишь: ничего не любит, ничем не интересуется. Да, ничего не люблю и ничем не интересуюсь. А вам-то какое дело? Кому от этого плохо? Что я, кого граблю или убиваю? Если я чихал на эту вашу Машеньку, то что, конец света?

– Какой ты закоренелый эгоист, – вздохнула мать.

– Он не эгоист, – сказал Клементьев. – Он хам и лодырь. Он воинствующий хам и принципиальный лодырь. В детстве, если я не приносил клока сена корове, меня лишали молока. И я считал это справедливым. Если я грубил отцу, он меня бил тяжелым трофейным ремнем. И это тоже было справедливо. Потому что вся жизнь нашей семьи зависела от отца, и семья обязана была поддерживать его во всем.