— Судя по всему, наша берет.

Они осторожно сошли с берега и снова ступили на лед озера. Одесную от себя они увидели чуть поодаль дымы и крыши большого села Узмени, а возле самого берега — множество народу, жителей этого села, со­бравшихся, чтобы поглазеть на происходящее. Отец Николай, повернувшись к ним, высоко поднял над со­бой икону и сначала потряс ею:

— С нами Бог! — крикнул он громко.

— С нами Бог! — закричали ему в ответ узменцы, вскидывая вверх руки.

Отец Николай иконой осенил их крестно, и они в от­вет все по нескольку раз перекрестились, радуясь столь верному знаку. После этого монах Роман и отец Нико­лай двинулись дальше, но тут слева от себя они увидели зрелище, заставившее их содрогнуться. Огромная лави­на немцев, отделившись от общего месива битвы, кати­лась в их сторону. Прикинув расстояние, Роман сразу понял, что вряд ли они успеют добежать до другого бере­га прежде, чем сия лавина докатится до них, но все же они с отцом Николаем прибавили шагу и почти побежа­ли, насколько это было возможно, чтобы не расплескать лампаду и не загасить священное пламя.

— Не успеем, — горестно воскликнул отец Нико­лай, когда, пробежав сотню шагов, они увидели, что немцы уже совсем близко — уж видны были их озлоб­ленные, обезумевшие лица, казалось даже, слышно их учащенное, пылкое дыхание.

Остановившись, отец Николай и монах Роман вста­ли лицом к надвигающейся к ним толпе врагов и за­мерли. Отец Николай вознес над собой икону со Свя­тым Георгием Победоносцем и воскликнул громко:

— Да воскреснет Бог! И да расточатся врази Его!

А Роман застыл, протягивая в сторону немцев лам­паду с Благодатным Огнем. Он понимал, что, возмож­но, именно теперь наступил тот миг, когда ему следу­ет отрешиться от благого молчания и тоже крикнуть что-либо, но в то же время он, оказывается, так при­вык безмолвствовать, что ему гораздо легче было и кричать безмолвно. И он, не открывая рта, всем су­ществом своим неслышно прокричал:

— Анафема на вас! Сгиньте! Провалитесь!

И священный ужас объял все его существо в следу­ющий же миг, когда раздался оглушительный грохот и осатаневшая толпа немцев разом стала проваливать­ся под лед Чудского озера, в черную воду преиспод­ней. Глыбы льда взметались вверх и тотчас, как огром­ные крышки, погребали под собой провалившихся тев­тонцев, тяжелые доспехи которых мгновенно утягивали их на дно. Там, вдалеке, где лед не проло­мился, чухна и немцы продолжали сыпаться в образо­вавшуюся величайшую прорубь, не в силах сразу оста­новиться, подпираемые бегущими сзади. Иные, по сторонам от огромной полыньи, разбегались в смертель­ном ужасе, побросав щиты и оружие, сбрасывая с себя на бегу шлемы и доспехи. Одни из них бежали прямо к русским войскам, чтобы у них обрести смерть или плен. Другим посчастливилось больше — они устре­мились к западному берегу озера, где еще можно было надеяться на спасение.

— А-а-а-а-а-а! — кричали за спиной у Романа и Николая узменцы.

— О-о-о-о-о! Хох-хо-ооо! — восторженным медве­дем ревел отец Николай.

И тут монах Роман не выдержал и открыл рот, что­бы красиво и во весь голос воспеть происшедшее:

— Благословен Бог наш! Всегда, ныне и присно и во веки веков!

— Ам-м-м-минь! — низким голосом подхватил отец Николай. Солнце вынырнуло из-за ледяных не­бесных глыб и озарило ярким золотым сиянием вели­чественную картину окончания Ледового побоища.

— Спаси, Господи, раба Твоего — благоверного князя Александра — и даждь, Господи, ему здравия духовного и телесного и мирная Твоя и премирная благая! — продолжал с неизведанным доселе наслаж­дением петь монах Роман.

В сей миг из ледяного крошева в нескольких шагах от Николая и Романа вылезли чьи-то руки, а следом за руками высунулась из черной воды мокрая голова с белым и жалобным лицом. Не сговариваясь, отец Николай и монах Роман — первый бережно положил на лед икону, а второй поставил лампаду, ринулись на помощь, подхватили немца под локти и стали тянуть, не думая о том, что и сами могут провалиться, если лед под ними подломится. И вытянули его, и потащили волоком подальше от губительной проруби, спасли ду­рака такого.

— Ich bin… Ich bin… — стуча зубами, блекокотал немец. — Ich bin… kein Krieger… Ichbin ein spielmann133 .

— Шпильман, значит? — усмехнулся отец Нико­лай. — Ну, будем знакомы. А я Николай. А он — Ро­ман. Помни спасателей своих, дурья твоя башка. И че­го ты в своей Дудешландии не сидел. Шпильман?

— Ja, Spielmann! Ich bin ein dudeschen Spiel-mann1 "! — продолжал стучать зубами и трястись всем своим мокрым существом спасенный немец.

К ним подбежали узменцы, и монах Роман, искрен­не сожалея о том, что окончилось его благое молчание и что вновь надо осваивать человеческую речь, сказал:

— Этого шпильмана сберегите. Подарите его князю Александру. Пожалуй, он единственный, кто спасся, провалившись в сию великую и священную прорубь.

Он поднял со льда лампаду и пошел дальше в сто­рону восточного берега озера. Отец Николай взял ико­ну и на некотором расстоянии последовал за ним.

— Куда вы! Ведь тоже провалитесь! — кричали им жители Узмени.

— Мы не провалимся, — весело ответил им отец Николай. — С нами крестная сила!

Мишка давно уже окоченел, топчась на берегу озе­ра с самого утра и до полудня, но уйти в домашнее теп­ло в то время как там, на льду озера, продолжается ве­ликая битва, — такого бы он себе не простил до самой смерти.

Чтобы согреться, они с ребятами время от времени брались кататься с ледяной горки, раскатанной тут еще с самого начала зимы. Съедешь вниз на озеро — оттуда совсем плохо видно, что там творится у наших с немцами. Быстренько бежишь опять наверх и оттуда смотришь, смотришь, смотришь… Хотя и все равно трудно понять, кто кого одолевает. Звуки долетали страшные — удары, скрежет, конское ржанье, звон, крики, возгласы труб и бубенный бой. Если б можно было бы поближе подойти, глядишь, и понятнее бы стало происходящее.