— Ну, коль так, придется оставить его в живых, — улыбнулся я, приподнимаясь. Шпильман при виде мо­ей улыбки тотчас проявил в своем взгляде надежду на спасение. — Да не трясись ты! — строго сказал я ему. — Ужели думаешь, что тебя из озера выудили, чтобы на

суше прикончить? Так ведь ты же не рыба!

— Не рыба! — захохотал Гуща, и тотчас все весело и громко стали хохотать над немцем, похлопывая его по мокрым плечам и спине. Потом сняли со шпильма­ на опушенный мехом кафтан, под ним обнаружилась кольчуга, ее тоже сняли, оставив спасенного в одной сорочице. Вид у него вновь был встревоженный. Ви­дать, он подумал, что его токмо ради кафтана и коль­чуги временно оставляли на этом свете. К тому же и Ратмиша мой, встав пред шпильманом, подбоченил­ся и показал ему грозно кулачишко:

— Погоди ужо, немецкая морда! Дай только срок, поганый Каин!

А я за всем этим и сам не заметил, как уже свобод­но и легко сидел на краю своей постели, забыв про все свои раны и боли. Вместо мокрого кафтана и кольчуги шпильману по моему распоряжению выдали старый кожух, чтобы он мог в него укутаться и немного ото­греться. Но его уже явно колотило не столько от холо­да, сколько от страха за свою подмоченную жизнь.

По дому поплыли запахи из печи, в которой жена Гущи Малуша затевала особенный ужин в честь побе­ды. Твоей, Славич, победы. А я вновь стал изнывать оттого, что не могу быть сейчас подле тебя, мой хоро­ший. И что-то вдруг стало подсказывать мне, что и ты теперь наконец вспомянул о своем верном оруженос­це, подрубившем столб шатра Биргера, но оказавшем­ся столь бесполезным здесь, на льду Чудского озера. Волнение охватило мою грудь. Я почувствовал, что ты едешь сюда, ко мне, еще, поди, не зная, жив ли я или умер от ран.

И я встал на ноги и пошел к дверям. В глазах у ме­ня все поплыло, Владимир Гуща подхватил меня:

— Куда ты!

— Невтерпеж мне… — прохрипел я в ответ. — Хо­чу вон из дома… Хочу увидеть мир Божий…

— Да как же… С такими ранами…

Я уже не мог ничего отвечать ему, а упрямо влачил свое ослабленное тело к дверям, стремясь выйти на крыльцо. И до сих пор не могу я никак объяснить, что предвещало мне твое появление, Славич. Но когда я вы­шел наконец из дому на крыльцо, то так и есть — увидел тебя, скачущего по мокрому снегу на своем золотисто-буланом Аере, золотом в лучах яркого весеннего солнца.

И ты подскакал к воротам дома, ворвался во двор, спрыгнул с седла и упал лицом в мокрый снег. Но тот­час поднялся и побежал ко мне навстречу. И я из по­следних сил кликнул тебя:

— Славич!

— Саввушка! — отозвался ты.

Я шагнул и упал в твои объятья, совершенно обес­силенный. Ты подхватил меня и вместе с Гущей пота­щил обратно в дом, радостно бормоча:

— Живой! А я-то и не чаял живого тебя встретить!

И слезы ручьями хлынули из глаз твоих, а вместе

с тобой и я залился слезами, во второй раз за этот дол­гий, томительный, но такой счастливый день. Меня дотащили до постели и бережно уложили, спрашивая, не больно ли мне.

— Да какой там больно… — ворчал я, утирая сле­зы. — Хорошо мне. Как хорошо!

Потом ты, Славич, стал мне рассказывать о битве, а когда я спросил тебя, кто погиб, ты отвел взор свой и, не желая меня огорчать, ответил, мол, еще не подсчи-тывались потери.

— Брось, Славич! Неужто ты ни одного с нашей

стороны павшего не приметил? Говори уж.

И ты назвал мне Ванюшу Тура и Ратислава, серба Гаврилу Ладожского, Ярополка Забаву.

— А я вот живехонек остался, — виновато вздох­нул я, узнав о гибели близких соратничков. — Кого же ты вместо меня взял на сие время?

— Терентия Мороза. Но ты у меня незаменим.

— Спаси тебя Христос, Славич!

Силы стали покидать меня, ведь я впервые за шесть дней вставал и ходил. И ты уехал, сказав, что через пару дней непременно заберешь меня отсюда, когда отправишься во Псков. Так мы простились, и я вскоре уснул.

А проснулся среди ночи от того, что кто-то рядом со мной тихо скулил. Приподнявшись, я увидел Ратми-шу. Мальчик сидел на моей постели между мною и стеной. И плакал. Должно быть, ему вспомнились его родители.

— Что с тобой, Ратмишенька? — спросил я тихо.

— Ницево, — буркнул он, особенно жалобно по-псковски цокнув.

— Так не бывает. Говори абие, почто тужишь столь слёзно! — приказал я сурово.

— Немца князь Александр увез.

— И что ж тут за печаль? — удивился я.

— А то и пецаль…

— Ну говори же, что опять молчишь!

— Я клятву дал.

— Какую клятву? Кому?

— Себе. Что убью его сегодня ночью. За отца мое­го и матушку, и за братьев моих. А его князь Алек­сандр забрал.

Я глубоко задумался над тем, какие сильные корни пустила ненависть в душу этого дитяти, и стало мне еще жальче его, чем раньше, сироту бедного.

— И неужто ты бы убил его?

— Убил бы.

— Как же? Чем?

— Топором. А не топором, так серпом.

— Убил бы?

— А что ж?

— Ой ли!

— Не знаю… — Он поник головой, и я привлек его к себе, приложил к своей груди, как днем — кота. И он стал все реже хлюпать носом, все меньше дрожать. Потом несколько раз глубоко-глубоко вздохнул и сов­сем затих.