– На некоторых наверное что-то есть. Но это – мусор. В основном фрагменты моих работ, уже никому не нужные. Можешь спокойно их уничтожать.

– Хорошо, – сказал я. – Я их уничтожу. Безо всякой жалости.

Она потянулась.

– Еще „Юньань"?

– Не откажусь.

Я вышел из комнаты, а потом вообще из квартиры. Рядом с подъездом стоял „Вольво" Моминой. Переступив через Стеценко, я немного поразмышлял, после чего взял курс на ближайший гастроном. Там я купил печенье, конфеты и лимон. А потом, махнув рукой, скупил половину прилавка. Смерть последнему гонорару издательства „Роса"!

У меня появилось ощущение, что я сумею завершить роман. За те долгие годы, что я занимался писательством, и в особенности, когда работал над „Мейнстримом", „Еще раз "фак"!" и „Разъяренным мелким буржуа", я основательно набил руку на создании различного рода литературных клише. Язык, почерк, ассоциативный ряд, особенности манеры изложения – так опытный фальшивомонетчик изготавливает клише денежных купюр. Ведь это тоже своего рода искусство: когда созданную твоими руками купюру невозможно отличить от настоящей.

Правда сейчас передо мной стояла иная задача: мне нужно было дописать. Это было значительно сложнее, но с другой стороны превращало в полноценного соавтора. Ведь на сей раз я принимал участие в создании чего-то подлинного, настоящего. Намечалась радикальная смена интерьера: вместо подполья по производством фальшивых банкнот – государственный монетный двор.

Возможно, работа над „Предвкушением Америки" – всего лишь трамплин, после чего для меня самого, Геннадия Твердовского, откроются двери в большую литературу? А то от Пучини меня уже пучит, ей-Богу.

Обуреваемый мачизмом, я выложил перед Моминой две красивые коробки: одну металлическую, с печеньем, и вторую из пластика, с конфетами „Мон шери".

Она рассмеялась. Потом неожиданно поцеловала меня в щеку.

– Я не сомневалась, что ты решишься, – сказала она. – А эти намеки на отсутствие лимона мне не очень-то понравились.

Видимо, вообразила, что я пустил в ход ее денежки. И что теперь мне уже не отвертеться.

Почему-то мне вспомнились слова Чейза: живет себе на свете человек – не тужит, и тут на его пути появляется женщина.

Момина отодвинула коробки в сторону, достала из кармана пузырек с маленькими таблетками и проглотила одну из них.

– Зря старался, я сладкого не ем.

И, видя мое замешательство, сочла нужным добавить:

– Я ведь уже говорила, что сублимирую себя с литературой – стремлюсь к достижению полного совершенства.

А, видя мое недоумение, сочла нужным присовокупить:

– В литературе, насколько тебе известно, важны идея, форма… ну и конструкция. Если превалирует идея, это называется…

Последовала выжидательная пауза. Я обречено пожал плечами.

– Идеализмом, – подсказала она. – А если превалирует форма, это называется…

– Формализмом, – обрадовался я.

– Умничка. А, если конструкция?

– Конст… конструктивизмом?

– Верно!

– Конструктивизм, – повторил я. – Как все просто! Вот оно значит, что это такое.

– Так что о форме и конструкции тоже нельзя забывать, – сказала Момина. – Иначе мигом превратишься в махровую идеалистку.

– У тебя ведь талия, как у барби, – заметил я.

– Но ты не представляешь, чего мне это стоит. Приходится до одурения крутить тяжелый обруч, внутренность которого заполнена песком.

– Мать у тебя тоже была изящной.

– Оставь наконец свои гнусные поползновения, – сказала она. Потом добавила уже более мягко: – Между прочим, мать тоже крутила обруч. Она и научила меня заполнять его песком.

– Сама ведь видишь, что преемственность налицо, – рискнул ввернуть я.

Она снова засмеялась, зажав рот ладонью.

– Тогда, может быть, немного коньяку? – предложил я, извлекая очередное приобретение – бутылку „Камю".

– Я ведь за рулем. Если тебе так уж хочется сделать мне приятное, поехали сейчас со мной.

Я сказал, что с удовольствием, а куда? А она сказала, что не думает, чтобы это доставило мне удовольствие. Сегодня – ровно пол года, как погибли ее родители. И ей обязательно нужно съездить на кладбище.

Я вышел в коридор, извлек из шкафа свой единственный костюм и переоделся.

– Такое впечатление, что у тебя там магазин подержанного платья, – сказала Момина.

– Просто в свое время мне удалось захватить в коридоре плацдарм силами платяного шкафа. Потихоньку отвоевываю пространство. Вообще, это интересная тема: время и пространство. Люди боятся времени и обожают пространство. Наверное потому, что время больше ассоциируется с мгновением, а пространство – с бесконечностью.