Она замерла. Последовал уже известный мне смешок, только на сей раз она закрывала рот обеими руками. Потом она медленно расстегнула халат, и он сполз к ее ногам.

– Ну ты и проходимец, Гена, – сказала она. – Еще никому не удавалось так ловко запутать меня.

Я пожирал ее глазами. Все же Бог – парень что надо. Какой дизайн!

– Вообще-то, моя мать была на редкость фригидной, нужно заметить – так, на всякий случай; но в постели с отцом старалась не подавать виду, – сообщила она.

– Откуда сие известно?

– Она сама мне рассказывала. Говорила, что у нее не доставало духу разочаровать его. Так что тебе повезло.

– Да, – согласился я. – В некотором роде мне повезло. Так везет статистам, выступающим в массовке какого-нибудь фильма о дворянах. Можно почувствовать себя графом или даже князем, приложиться к ручке баронессы, пощеголять во фраке…

Она подошла и поцеловала меня в щеку.

– Это ты его или меня? – зло прокукарекал я.

Именно зло и именно прокукарекал.

– Скорее всего, вас обоих.

Она смотрела на меня одновременно весело и испытывающе.

И как это прикажете понимать?

Я бросил быстрый взгляд на портрет Середы.

– Лямур ля труа… Между прочим, ты далеко не первая, кто начинает половую жизнь с группового секса.

– И чем это обычно заканчивается?

– Здесь не существует закономерности. Для одних – волне благопристойной супружеской постелью, а для других – плеткой. В смысле – мазохистской.

Чушь, которую можно себе позволить лишь с высоты положения любовника сексопатолога.

– Плетка – это не для меня, – покачала головой Момина.

– Тогда остается первое.

– Вымой фаллос, – в свою очередь потребовала Момина. – И сними носки.

Я повиновался.

Мы улеглись на свежие простыни.

– Во всем есть своя положительная сторона, – проговорила она. – Раньше у меня чрезвычайно болезненно протекали месячные. Но теперь, если только врачи не врали, все должно постепенно войти в норму.

– Зачем ты мне об этом рассказываешь?

Я определенно не годился на роль подружки, и нужно было, чтобы она с самого начала это поняла.

– Сама не знаю. Раньше я могла поделиться чем-то с матерью или отцом. Но теперь, когда я осталась… Извини.

Я лизнул ее в плечо. Она машинально вытерлась.

– Они как-то привязывали меня к действительности. А сейчас я начинаю терять ориентацию… Книги уводят Бог знает куда, а кроме них ничего не существует. Честно говоря, я не очень-то ощущаю сопричастность к тому, что происходит вокруг, и предпочла бы жить во времена Греты Гарбо. Тогда бы я обязательно познакомилась с Набоковым, Джойсом, Кафкой, Башевисом Зингером. И с твоим любимым Сэлинджером тоже.

– Сэлинджер до сих пор еще жив, – отозвался я.

Нет, ну как я с самого начала точно определил! Посланница Века Джаза! Конечно, приятнее жить во времена Греты Гарбо нежели во времена Греты Мерлоу.

– А что ты будешь делать с деньгами, которые получишь за роман? – неожиданно поинтересовалась она.

– Не знаю, я еще об этом не думал…

Тут, подчиняясь внезапному порыву, я приподнялся на локте и внимательно посмотрел на нее.

– У тебя финансовые затруднения?

– Пока, к счастью, нет, – сказала она. – Но, по правде говоря, эта сторона жизни начинает понемногу меня беспокоить.

– А разве тебе не досталось в наследство состояние отца?

– Разумеется, оно принадлежит мне, но для начала было бы неплохо его разыскать. Отец вкладывал деньги в какие-то коммерческие проекты. Меня он не очень-то посвящал, поскольку он ведь не собирался умирать…

– И никаких бумаг не сохранилось?

– Пока я ничего не смогла обнаружить, только архив.

– Х-м, – сказал я.

– Одно время я еще надеялась, что кто-то сам появится тут. Знаешь, как это бывает в книгах: с невозмутимым видом станет выкладывать на стол пачки банкнот из кейса… Но прошло пол года, и теперь уже не остается сомнений, что придется самой думать о будущем. К тому же права на свои вещи он как правило продавал целиком: на издание, постановку и экранизацию.

– Ты имеешь в виду, авторские права?

– Ну да!

– Поэтому ты и пришла ко мне?

– Я в любом случае пришла бы к тебе, поскольку дело, которое он задумал, должно быть завершено.

Смахивает на маниакальную идею. И главное – упомянутое дело доверено мне. Т.е. у мелкого шулера появилась возможность сорвать банк. И вот он идет „на главное в своей жизни дело".

– Может этот памятник на кладбище их работа? Я имею в виду тех, к кому попали деньги отца.

– Но если они так щедры, что помешало им прийти сюда? Ведь они могли бы назвать любую правдоподобную сумму, я все равно не в состоянии была бы проверить.