— Полагаю, вы сами мне это скажете.

— Чтобы скрыть тот факт, что Кеннеди на самом деле жив.

— Жив?

— Конечно. Вообще, это довольно интересная история. Его вынудили уйти те, кому он и его семья сильно досаждали, — кубинцы, ЦРУ и прочие. Мол, давай проваливай, иначе мы тебя прикончим. И тогда он согласился исчезнуть вместе со своей настоящей любовью (Мэрилин, кем же еще?). Их смерти были инсценированы, а сейчас они вместе живут в Шотландии. У них ферма по разведению овец-альпака — насколько мне известно, первая в Европе. Предприятие небольшое, но дела у них идут неплохо, к тому же они по-настоящему любят друг друга. Вот почему со всеми остальными Кеннеди постоянно происходят неприятности. Некоторые из них знали о тайне Джона, и предполагалось, что они будут молчать, иначе весь тайный план стал бы явным, и люди стали бы думать: «Черт побери, а что еще на самом деле неправда?» Стоило возникнуть подозрению, что кто-то из Кеннеди может проговориться, и — хлоп! — он уже история. Дискредитирован, мертв или и то и другое вместе. Ходят слухи, что леди Диана тоже проболталась — стоит ли мне говорить что-то еще?

— Да вы сами во все это не верите.

Журналист улыбнулся.

— Нет, — согласился он. — Конечно, с Джоном Кеннеди на самом деле такого не произошло. Но это первое, чему учишься в нашем деле. Что истина нематериальна. Имеет значение лишь то, во что люди верят.

Возле локтя Тома послышался легкий стук, и он увидел, что принесли новое пиво. Он не помнил, чтобы кто-то его заказывал. Еще одно искусство, вероятно очень полезное при такой работе, как у Хенриксона.

— Джим, вам все равно не удастся меня напоить, — сказал он.

— Том, Том, Том, — покачал головой Хенриксон. — Господи! И вы еще меня считаете параноиком? Поверьте, у меня сейчас просто есть настроение на несколько кружечек пива, а вы составляете мне компанию. И, поверьте, ваше время не пропадет впустую. Надеюсь, что за вашу историю вам хорошо заплатят. Хотя мне хотелось бы прямо сейчас взять с вас слово, что об этом вы будете говорить только со мной, и ни с кем больше.

— Конечно, — сказал Том, зная, что его все равно никто больше не стал бы слушать.

— Отлично. Что означает, что нам осталось лишь одно.

— Найти какие-то доказательства.

— Естественно, я не имею в виду доказательства, которые могли бы иметь законную силу в суде. Будь у нас такие — разговор бы шел уже не о «Фронт пейдж», а о Би-би-си, Си-эн-эн или «Нью-Йорк таймс». Но кое-что нам все равно нужно. Ваше описание во многом совпадает с тем, о чем рассказывали охотники, но вы ведь могли услышать об этом и где-нибудь еще.

— Но я ничего не…

— Я вам верю. Другие — нет. Есть еще следы, но они давно уже исчезли, плюс еще эта Андерс с ее дурацкими ботинками.

— Но, — сказал Том, — больше у меня ничего нет.

— Не совсем, — покачал головой Хенриксон. — Судя по тому, что вы рассказали, — действительно нет. Но, возможно, есть кое-что такое, в чем вы даже не отдаете себе отчета. Завтра съездим посмотрим.

Том в замешательстве посмотрел на него.

— Поверьте мне, — снова сказал журналист и подмигнул.

Коннелли наконец вышел из дверей полицейского участка. Короткий разговор с Патрицией Андерс объяснил находку Мелиссы: травы в рюкзак положила она. Все снова стало легко и просто. Он подумал было о том, чтобы заглянуть к Фрэнку пропустить рюмочку, но решил, что день был длинным и что вполне хватит банки пива дома перед телевизором. Его дом был большим и пустым, но там было тихо, и вряд ли кто-то побеспокоил бы его телефонным звонком.

Все было не так уж плохо.

Десять минут спустя после телефонного разговора с шерифом Коннелли Патриция все еще стояла в маленькой кухне своего дома, окно которой выходило прямо на деревья. Именно туда она сейчас и смотрела, хотя, честно говоря, на самом деле ничего не видела.

Так или иначе — ничего такого, чего не мог бы увидеть любой другой.

Почти всю свою жизнь Билл и Патриция Андерсы прожили в Портленде. Когда в середине восьмидесятых их дети покинули дом, родители начали постепенно вспоминать, что такое свободное время, словно работники заброшенного зоопарка, отпущенные вместе со зверями на свободу. Они начали выбираться по выходным в город, просто развлекаясь без определенной цели, но так продолжалось лишь до тех пор, пока они не открыли для себя Верону.

Верона была небольшим поселком возле шедшего вдоль тихоокеанского побережья шоссе — несколько улиц, деревянные дома, продуктовая лавка; можно было легко проехать мимо и даже ее не заметить. Но если ехать не спеша на юг, внимательно глядя по сторонам, то сразу за мостом через пролив будет знак «Редвуд-Лоджет», превратившийся в старое бревно, указывающее куда-то в лес. Патриция его заметила, и они свернули в ту сторону — взглянуть, что это такое. И эта случайность изменила всю их жизнь.

Редвуд-Лоджет казался кусочком давно ушедшей истории, чем-то вроде излюбленного местечка, где заканчивается утренняя поездка и начинается дневное веселье — купание, радостные крики, бег к морю и обратно по песку и еловым иголкам. Мама рада, что здесь очень уютно и есть где постирать одежду; папа доволен, что расходы не так уж и велики; детям это тоже известно, пусть и достаточно смутно, и они просто радуются жизни и теплу.

На лесистом участке, огороженном каменистым берегом с одной стороны и узким проливом с другой, располагалось четырнадцать домиков. Они сразу же решили поселиться в одном из них, под номером два, — гостиная, кухонька, спальня, ванная и кладовая, и все это в бревенчатом строении площадью двадцать на двадцать футов. В гостиной стояла дровяная печь, и там очень приятно было сидеть прохладными весенними вечерами, в спальне же было очень уютно холодными зимними ночами. На широком крыльце хорошо сидеть летом и осенью, слушая птиц и далекий шум воды, размышляя о том, что приготовить на ужин, и держа на коленях раскрытую книгу, чтобы оправдать свое ничегонеделание.