— Ты кто? — резко спросил Тумань.

— Недостойный ученик мудрейшего Лао-цзы [15] ,— даос шагнул вперед и мягко дотронулся до ноздрей шаньюева коня. — А ведь конь у тебя — ди-лу, то есть приносящий несчастье, — сказал он. — Смотри, от глаз идут канальцы для слез и на лбу белая звездочка…

— Что тебе нужно, монах? — раздражился Тумань.

— Знаю, знаю, — словно не слыша его, проговорил даос. — Там, — он махнул высохшей рукой на полдень, — там полководец Мэнь Тянь бьет в барабан и поднимает меч Черного дракона, кривой, как лунный серп, и весящий восемьдесят два цзиня, дабы отторгнуть твои земли. Он готовится испросить милость у богов войны, отрубив кому-нибудь голову перед походным знаменем. Неисчислимо много у него под рукой всадников с обоюдоострыми мечами, копейщиков с копьями длиной в два человеческих роста, лучников с тугими самострелами. Ты против него — как тот кузнечик из старой притчи, который сложил передние ножки, будто держа ими секиру, и тем хо тел остановить колесницу бога грома Фын-луна…

Тут начальник отряда нукеров в гневе выхватил дорожный меч, намереваясь смахнуть голову дерзкому монаху, однако шаньюй властным жестом остановил его.

— Но ты не огорчайся, князь, ибо что есть первопричина всего? — журчал даос. — Это борьба двух сил — Инь, что есть мрак, и Ян, что есть свет. Из нее проистекают пять сущностей мира — вода, огонь, дерево, металл и земля. Они замкнуты в единое и вечное кольцо: дерево преодолевает землю, земля — воду, вода — огонь, огонь — металл, металл преодолевает дерево. Ты видишь, что конец есть начало, а начало есть конец. Точно так же победа есть поражение, а поражение есть победа. Неполное становится полным, кривое — прямым, пустое — наполненным, ветхое — новым… Все в мире следует дао, единому и великому закону. Так сказано в „Дао дэ цзине“, и так все происходит в этом мире, разумно и просто, если не мешать неразумными своими действиями течению дао, которое следует естественности. Высшая добродетель, учил Лао-цзы, не в действиях людских, а в мудром без действии и созерцании. Все беды проистекают из действий человеческих. Одни стремятся к богатству, другие — к власти, третьи — к знаниям. „Но не есть ли это желание ухватить отражение луны в речной заводи?“ — спросит мудрец, проповедующий у четырех врат столицы. [16] Все на свет рождаются одинаково голыми, и это соответствует естеству и дао. А вот умирают одни в пышных дворцах, другие — в придорожной грязи, это уже не соответствует дао. Поэтому мудрый говорит: „Не кладите в рот мертвым жемчужин, не надевайте на них вышитых шелковых одеяний, не приносите в жертву быка и не выставляйте раскрашенной утвари“. Когда все одинаково лишены стремлений, тогда все пребывают в состоянии изначальной честности — высшего превосходства человеческого существования…

— Зачем ты мне это говоришь, монах, так длинно и непонятно? — Шаньюй угрюмо глянул на даоса.

— Неправда, князь, ты все понял, — лягушачьи губы даоса сложились в подобие улыбки. — Смерть есть рождение, а рождение есть смерть. Поэтому не проклинай того, кому суждено тебя убить.

Тумань невольно натянул повод так, что конь его, закидывая голову, заплясал на месте, норовя вскинуться на дыбы. Начальник нукеров вопросительно посмотрел на шаньюя, но не обнаружил на его лице ожидаемого приказа.

— Что я могу сделать для тебя, монах? — хрипло спросил Тумань.

— Ничего, князь. У меня есть горсть риса, варенного в меду, и этого мне достаточно…

Обратно шаньюй возвращался еще более мрачным, чем до встречи с даосом. Лягушачьим своим ртом бродячий мудрец высказал многое из того, что уже давно смутно бродило в душе Туманя. Сколько он помнил себя, хунны беспрерывно воевали — то защищались от соседей, то нападали сами. А что изменилось от этого? Те же горы стоят на тех же местах, ту же траву едят овцы, те же птицы поют в степях, князья остаются князьями, а пастухи — пастухами. Все пребывает в неизменности, — во имя чего же тогда умирают воины? И снова Туманю подумалось, что куда лучше жить в простоте и безвестности с милой его сердцу Мидаг, чем быть шаньюем в это трудное время, когда все новости только плохие…

Шаньюй не ошибся — в ставке его ожидали послы юэчжского вождя, князя Кидолу.

Тумань говорил с ними в огромной юрте, предназначенной для Совета князей и приема послов. Дело, по которому они прибыли, было далеко не простое. В начале нынешнего лета предводитель сильного рода Лань князь Гийюй, носивший титул западного чжуки, совершил самовольный поиск на юэчжей. Как западный чжуки — третье лицо в державе после шаньюя и его наследника, восточного чжуки, — он имел на это право. Поход окончился неудачей — в безводной пустыне за хребтом Алашань [17] Гийюй попал в западню и, лишь благодаря прославленной отваге и умению водить войска, сумел выскользнуть из окружения со своим полуторатысячным отрядом. Юэчжи пустились вдогонку и, даже не переседлывая лошадей, ворвались в лесистые предгорья Алашаня, утвердились там и, судя по всему, были не прочь продвинуться еще дальше на восход. Вот чем обернулась для Хунну необдуманная затея лихого чжуки. Сейчас Гийюй сидел на положенном ему месте, по левую руку от шаньюя, и с нескрываемой злобой поглядывал на юэчжского посла, худого, улыбчивого и очень красноречивого человека.

— …Князю Кидолу известно, — говорил посол, — что западный чжуки без дозволения и ведома великого шаньюя нарушил договор, заключенный между двумя государствами, прервал братское согласие между ними и поставил Дом Юэчжи в неприязненное положение с соседней державой. Князь Кидолу надеется, что виновные понесут наказание.

Гийюй при этих словах побагровел, схватился за рукоять дорожного меча, священного у хуннов, и глаза его из-под густых черных бровей сверкнули так, словно две стрелы, сорвавшись с тетивы, вонзились в посла.

— …Князь хотел бы прошедшее предать забвению, — ослепительно улыбался посол. — Подтвердить прежний договор, чтобы пограничные жители не опасались впредь внезапных набегов. Пусть малолетние растут, а старики спокойно доживают свой век, пусть все из рода в род наслаждаются миром…

Шаньюй устало кивнул, проклиная в душе и посла с его лисьими повадками, и Кидолу, сумевшего так ловко прибрать к рукам Алашань, и беспечного Гийюя.

— …Поскольку нарушения договора и разрыв братского согласия всегда происходили со стороны хуннов, — мягко говорил посол, — то князь Кидолу хотел бы на этот раз, кроме словесного подтверждения договора, получить истинное доказательство обоюдного доверия.

— Какое же доказательство называет истинным мой брат Кидолу? — спросил Тумань, уже догадываясь, о чем пойдет речь.

— Князь Кидолу хочет, чтобы его брат, шаньюй Тумань, послал к нему своего сына, который будет для него все равно что родной сын. Князь Кидолу с нетерпением ждет сына своего брата. Он уже указал для него в табуне лучшего иноходца, приказал поставить большую юрту из белоснежного войлока, и красивейшие девушки готовятся петь в честь дорогого гостя приветственные песни…

Тумань выслушал посла и легким кивком разрешил ему удалиться. Оставшись в юрте вдвоем с Гийюем, он сердито сказал: