«Ну, дела! — говорил я про себя возмущённо, даже злорадно. — Ну, родители! Ещё поискать таких родителей! Сын тут животом мучается, места себе не находит, волнуется, а им хоть бы что. Сидят себе, салат жуют столичный с помидорами».

Мысли были какие-то неинтересные, пустые. Они тихо и стыдливо умолкали, и я начинал слышать тишину. В тишине тоскливо тикал будильник.

«Ладно, — начинал я уже злиться всерьёз, — вот они придут, я с ними вообще разговаривать не буду! Отвернусь и буду молчать, как рыба! Пусть попрыгают: Лёвочка, мы больше никогда-никогда не уйдем к дяде Грише! Лёвочка, вот мы тебе пирожков от тёти Люды принесли! Кушайте сами ваши пирожки!».

Мысль о том, как начнут суетиться и подлизываться родители, когда придут, немножко успокаивала меня. Но опять ненадолго.

Мёртвая тишина снова властно заполняла комнату.

Я кашлял, начинал петь какую-нибудь песню, но умолкал на полуслове. От моих жалких попыток разрушить тишину она становилась всё отчётливее.

«Может, заснуть?» — с надеждой спрашивал я себя.

Торопливо я притаскивал подушку и закрывшись старым покрывалом, пытался дремать.

Тут-то и начиналось самое плохое. Я прислушивался.

Я прислушивался к каждому звуку на лестнице. Вот шаги. Вот зашумел лифт. Вот хлопнула дверь.

Не то.

Со злостью я откидывал покрывало, вскакивал и вдруг замирал. Оказывается, пока я ерундой занимался, пел песни и пытался задремать — ко мне в комнату вошёл старый знакомый, жуткий и отчаянный страх.

Страх пытался шептать мне на ухо какие-то гадкие слова: убили… зарезали… теперь сирота… один…

…Но я гнал их. Разгонял эту словесную муть, поскольку твёрдо знал, что ничего не может случиться, что родители обязательно придут, как они приходили всегда…

Мелкая трясучка противно заполняла живот, грудь, плечи, руки, ноги. Как будто что-то неизмеримо тяжёлое, целая тонна страха, давила на меня сверху.

Я смотрел на себя со стороны. Жалкое зрелище. Трус.

…Прежде всего я зажигал свет во всех комнатах. Потом включал телевизор и радио на полную громкость звука. Потом открывал входную дверь и распахивал её настежь.

Ярко горели все лампы, орало на кухне радио, из открытой двери тянул сквозняк. Я садился в прихожей и плотно сжавшись, смотрел в коридор.

Было поздно. Уже никто не ходил. Не ездил на лифте.

Если всё же раздавались какие-то шаги или хлопала дверь, я выбегал на лестницу и напряжённо вглядывался в полумрак внизу.

И снова возвращался на место.

Боль становилась нестерпимой.

Я просто не мог без мамы и папы. Не мог без них заснуть. Не мог есть и пить. Ничего не мог делать.

Делать что-нибудь одному было глупо и неестественно. Страх исчезал. Мой глупый, жалкий и детский страх. Оставалась только одна, вот эта одна-единственная мысль: жизнь остановилась. Я как мёртвый.

Подходя к окну я вглядывался в темноту. Туда, откуда они должны были прийти, мои дорогие родители.

Темнота мерцала голубоватым светом фонарей. В ней ездили редкие трамваи. Через дорогу смутно колыхалась листва в сквере.

Оттуда, из этого чужого мира, они должны были прийти.

И они приходили…

— Опять иллюминацию устроил? — спрашивала мама. Она очень расстраивалась, что я такой трус. И я расстраивался вместе с ней.

— Да я так просто… — глупо оправдывался я.

— Знаю я это «так просто»! Иди спать, полуночник! — устало говорила она.

Ещё долго они с папой о чём-то разговаривали, обсуждали, тихо хихикали.

А я блаженно улыбался, слушая их разговор в тёмной квартире, по-соседству со мной, через тонкую перегородку.

«Не буду бояться, — говорил я себе. — Ведь они же всё равно есть. Они всегда есть. И не надо бояться».

В темноте я смотрел на стул, стол, потолок. Всё имело свой смысл, всё служило жизни.

Всё возвращалось к своему прежнему значению. И это поражало меня.

…И до сих пор поражает.

Я проснулся рано. Родители ещё спали.

Я тихо встал с кровати и, стараясь не шуметь, открыл окошко. Во дворе было пусто. Асфальт блестел, наверное, утром шёл дождь. Я поглядел в окна напротив. Там тоже все спали. Мне стало холодно, и я опять нырнул под одеяло.

Но глаза не хотели закрываться. Лежать было скучно. Тогда я повернулся на бок, накрылся одеялом по самые брови и сквозь маленькую дырочку поглядел на окружающий мир.