— Не обращай внимания. Улыбайся и молчи, — учила меня мама. Но у меня никак не получалось выполнить её совет.

…В тот вечер я принёс дяде Матвею шахматную доску и погромыхал перед его носом.

— Ага! — весело крикнул он. — Заматовать хочешь дядьку?

Я молча положил доску на диван и стал доставать фигуры. Папа одобрительно смотрел сбоку. Дядя Матвей придвинул к краю доски большой живот и гулко прокашлялся.

…Каждая партия кончалась неожиданно быстро. Дядя Матвей ловко переставлял фигуры и они легко и весело окружали моего короля-тугодума. После каждой партии дядя Матвей одинаковым голосом спрашивал меня:

— Ещё? Заматовать хочешь дядьку? Ух ты какой!..

Вдруг я почувствовал набухающий в горле плотный ком. Стало душно.

Я вышел на кухню и заплакал. Мама сказала дяде Матвею — я услышал её громкий шёпот:

— Связался с ребёнком, шахматист! Проиграй хоть одну!

И дядя Матвей крикнул уже другим — недовольным и виноватым голосом:

— Эй, гроссмейстер, иди отыгрывайся!

Я помотал головой, хотя никто этого не видел. Нет. Хватит.

…Это было давно. А теперь я сидел в большой комнате и ждал. Теперь лето. Может, мы пойдём на футбол. Может, в зоопарк.

А если дядя опять начнёт подначивать? Главное — не поддаваться. Улыбаться и молчать.

Дядя вышел из кухни, вытер рот большим платком и полез в чемодан. Я даже вспотел от волнения.

Вдруг у него в руках оказался маленький бумажный сверток. Главное, подумал я быстро, не расстраиваться. Может, ерунда какая-то.

Он стоял и хитро разглядывал меня маленькими весёлыми глазками.

— Хочешь в армии служить? — спросил он неожиданно. Из кухни вышла мама и, улыбаясь, прислонилась к дверям.

Я молчал. И тоже старался улыбнуться.

— Не хочешь? — притворно удивился дядя Матвей. — Инженером хочешь? Как папка? Жаль…

Он стал медленно разворачивать сверток. Меня сорвало с дивана, и я прижался к круглому животу дяди Матвея.

— Спасибо! — крикнул я. — Спасибо большое! Очень большое!

Быстро наступил вечер. Я сидел у себя в комнате и рассматривал дядины погоны.

Это были настоящие офицерские погоны с тремя маленькими звёздочками.

Зашла мама и велела ложиться спать. Я сунул погоны под подушку и стал медленно снимать рубашку. Взрослые о чём-то разговаривали. Я решил прислушаться, как всегда, но не мог, хотелось скорей лечь и нащупать рукой холодные колючие звёздочки.

— Ну что, Матвей, слышно? Не будет с Америкой войны? — спросила мама тихо.

— Не будет, не будет, — так же тихо, как будто бы сонно и даже равнодушно ответил дядя Матвей.

— Чуть что, соседки бегут крупу покупать. Не знаешь, что и думать, — вздохнула мама.

«Причём тут крупа?» — недовольно подумал я и закрыл глаза.

…Все!

Кончена прошлая жизнь!

Кончены игры!

Дядя Матвей прав — я стану офицером. Когда вырасту. Когда вырасту… Что-то тупое и безнадёжное было в этих словах. Нет! Я стану офицером не когда-нибудь, а сейчас.

Я сел на постели и одними губами произнёс:

— Клянусь быть настоящим офицером!

И снова бухнулся на подушку.

…Вот я иду по улице. Никто не знает, что этот мальчик — офицер невидимого фронта. Что он точно выполняет приказы невидимого командования.

…Проехала иностранная машина. На секунду обернулся водитель в чёрных очках. Гад! Думает, если в очках, я ни о чём не догадываюсь.

Иду дальше. Пусть проедет хоть сто иностранных машин. Голыми руками меня не возьмёшь. Я здесь все дворы знаю.

Слежка за врагом. Вот этот, в шляпе. Эх, прижать бы тебе браунинг к пузу, спросить спокойно: «Служил у фрицев?» Но нельзя. Мирное время.

А вот из этого окна, если установить пулемёт, вся улица будет простреливаться. Попробуйте, подойдите!

Странная фантазия овладела мной. Вдали тонко и тревожно запела труба. Часто и глубоко дыша, я глядел в одну чёрную, мёртвую точку пространства.

…Наутро я встал поздно, разбитый и усталый. И сразу крикнул маме:

— Ма, где моя военная рубашка?

— Может, умоешься сначала? — язвительно спросила она.

Я зашёл в ванную и включил воду, постоял просто так, глядя в зеркало.

«Ничего не будет. Я всё придумал», — отчётливо подумал я.

Во рту стало кисло от этой мысли.

— Ты нашла рубашку? — спросил я, выйдя из ванной.

— Да, что с тобой сегодня! — она грохнула на плиту сковородку. — Все его ждут, сидят голодные, а у него одни рубашки на уме.

В голосе мамы была какая-то растерянность.

— На! — она порылась в шкафу и кинула оттуда мою старую зелёную рубашку. Я закрыл за собой дверь, лихорадочно переоделся и приложил погоны к плечам. Погоны были велики. Непоправимо, немыслимо велики.