Я со вздохом взял ложки и стал поглядывать на остальных. Более или менее мне понравилась басовая балалайка в два моих роста, но на ней играла толстая важная девочка.

Мама смотрела на низкие сводчатые потолки. В подвале было очень жарко.

Она взяла меня за руку и вдруг пошла к выходу.

— Извините, — сказала она уже от дверей.

Василий Васильевич не удивился и не попрощался.

На прощание нянечка нам сказала:

— А ещё Дворец пионеров есть. Тут рядышком, вон возле парка. Там эти… горнисты, барабанщики. Туристический, говорят, хороший.

Мама сказала «спасибо», и мы пошли сквозь сугробы домой. Что ей не понравилось в оркестре народных инструментов — я так и не понял.

Позади нас горел всеми огнями великий Дом культуры Павлика Морозова.

Я оглядывался и смотрел на него — старинный особняк с колоннами. Я обещал себе, что когда-нибудь туда вернусь.

Но так и не вернулся.

…Помню, как мама впервые посадила меня под домашний арест.

Я был совершенно потрясён этим событием.

Хотя казалось бы, что такого — посидеть дома? В родных, так сказать, стенах?

Многие дети сидят под домашним арестом и ничего ведь, не умирают. Даже больше того, вообще никуда идти не хотят. А зачем, спрашивается? Дома у них телевизор, видео, компьютер, музыкальный центр и даже может быть игровая приставка «Сега».

Ну, а мы — даже представить себе не могли день без гулянья. Как это? Не выйти во двор? Не походить по родным лужам? Стыдясь самого себя, из-за занавески наблюдать, как люди чертят классики, разбивают битой горку пятаков или не дай бог затевают слона?

…Да ведь и никакой бытовой техники у наших родителей пока ещё не имелось.

Телевизор и то был чёрно-белый. А так ещё мог быть приёмник трёхпрограммный. Магнитофон «Маяк». Утюг, может быть, электрический на шнуре. Проигрыватель «Юность» с пластинками.

Для полноценного отдыха, прямо скажем, маловато. Да и появились эти вещи как-то неожиданно. Родители ещё не успели к ним привыкнуть. Трогать их руками практически не разрешали.

Приходилось сидеть дома и ничего не трогать руками. По телевизору днём показывали таблицы для настройки изображения.

Поэтому порой мы изобретали довольно странные способы проводить время.

Итак, мама ушла на работу и оставила меня под домашним арестом. От этого я немедленно почувствовал себя опять маленьким. Когда из дому выходить нельзя, а дома делать совершенно нечего.

…Я лёг на диван и стал представлять, как бывало прежде, разные чудеса на обоях, сощурив изо всех сил один глаз. От такого усиленного сощуривания, как известно, узоры на обоях должны расплываться и превращаться в дурацкие лица, фигурки животных, дворцы и пистолеты. Но они не хотели превращаться и только обиженно мигали в ответ.

Тогда я решил поправить своё здоровье и пошёл на кухню. Намазав кусок чёрного хлеба толстым слоем горчицы, посыпав его перцем и солью и налив стакан холодной воды, я с вожделением съел свой любимый фирменный бутерброд (секрет которого открыл ещё, кажется, во втором классе) и залил его обжигающий и в то же время чудесный вкус холодной водой из под крана.

Затем я опять лёг на диван и стал прислушиваться к своему животу. Живот удовлетворённо бурчал и булькал. Горчица и перец, как всем известно, вызывают весёлое покалывание в мозгах. Теперь мне стало окончательно ясно, что я — это действительно я, но только вот одиночество какое-то не моё. Раньше оно было сладким, тёплым и уютным. Теперь меня окружало холодноватое и круглое одиночество совершенно без углов и пещер. Но ничего — подумал я — нет худа без добра. Это даже интересно — попробовать сделать так же, как раньше.

…Для начала я решил попринимать позы, которые казались мне прежде верхом блаженства. Например, я залез головой под диван и стал дышать в темноте. Потом просто лёг на пол лицом вниз. Потом встал на диван головой, а ноги задрал на стену.

Но ничего не помогало. Квартира была по-прежнему как не моя, нахохлившаяся и чужая. Действие первого бутерброда таким образом прошло и я решил попробовать действие второго. Оно, как всем известно, всегда значительно меньше первого. Неокрепший детский организм довольно восприимчив к действию горчицы и перца, но быстро привыкает к нему. Я взял больше горчицы, больше перца и соли, но меньше хлеба и стал есть. Взгляд мой упал на приготовленный заранее стакан холодной воды из-под крана. И тут я всё понял.

Я понял, чего мне не хватало в моём домашнем аресте. Я включил на полную громкость радиоточку, которая передавал оперу Мусоргского «Хованщина» и запрыгал от радости.

…Стакан воды!

Пустив на кухне из крана небольшую тоненькую струйку и быстро дожевав второй бутерброд — я открыл дверь на балкон и вышел в прохладное свежее пространство. Всё было просто прекрасно. Шумел далёкий трамвай. По улице скучно шли какие-то люди. Крыши домов расплывались в мареве жаркого дня. Чего здесь не хватало — это как раз меня. И воды.