— Ну что, ваш досрочно-условно освобожденный-то? Устроился или нет?

И я спокойно ей ответил:

— Да вы что, Маруся Ивановна! У него же руки золотые! Он вообще нигде не пропадёт!

…Так что вы не думайте, что соседи в нашем дворе про дядю Юру ничего не знали. Знали ещё как. Но молчали.

— Другое время, что ты хочешь, — сказал папа маме однажды по этому поводу.

И был прав.

С тех пор мы довольно часто ездили в гости к тёте Розе. А также к дяде Юре, Лариске и их собаке Лайме.

Мама очень хотела, чтобы я ходил в дом культуры Павлика Морозова.

Ей нравилось само место — старинный особняк с колоннами. Чисто, светло. И красиво. На белых дверях тяжёлые ручки под бронзу. Мама чуть-чуть приоткрывала эти огромные, в два человеческих роста двери — чтобы образовалась маленькая щёлочка. Мы стояли в коридоре и смотрели на то, что происходит внутри.

Больше всего маме понравился хор.

— Ну давай, давай, — подтолкнула она меня в плечо.

Я сделал шаг…

— Ты куда? — спросила меня женщина в чёрном платье сухо, но не строго.

Тут вышла мама.

— Понимаете, — произнесла она с выражением, мечтательно глядя куда-то под своды высокого потолка, — вы нас ради Бога извините, мы опоздали к набору в этом году, ребёнок болел…

— А у нас набора в этом году не было, — просто сказала женщина в чёрном платье.

— Да? — растерялась мама.

Хор тихо зашушукался, переминаясь с ноги на ногу.

Женщине надоело разговаривать.

— Ну иди сюда, — сказала она. — Встань.

Хор потеснился, давая место на узкой скамеечке. Во втором ряду стояли в основном девочки. Мальчиков было раз-два и обчёлся. Горящие щёки, чёлки, косы, кружева и шёлковые банты плотно окружали меня. Было трудно дышать, но я всё-таки дышал. Отсюда, из хора, мир казался гораздо более осмысленным. Там, где-то внизу, переговаривались мама и женщина в чёрном платье. В окно ласково тянулись ветки дерева.

— Ну ладно… Отдых окончен! — недовольным звонким голосом сказала женщина. — С того же места… Си-си, фа-а-а!..

Она взмахнула рукой, и я оказался в центре звука. Как будто меня посадили в рояль. Ощущение было страшное и великолепное. Я попробовал открыть рот (просто так, за компанию) и тут же вспотел.

Моего собственного голоса почти не было слышно, а то, что удавалось расслышать в оглушающем звоне и радужных блестках — меня совсем не устраивало. Это был голос безнадёжно больного, зачем-то попавшего в рай. На бал ангелов. Девчонки успевали петь и коситься смешливыми узкими глазами.

Мама напряжённо смотрела то на меня, то на женщину в чёрном.

Она подняла руку, и рояль мгновенно умолк. Как будто уши чем-то внезапно заткнули.

— Ты, это… — просто сказала женщина. — Ты песню какую-нибудь знаешь?

— По долинам и по взгорьям, — тихо сказал я.

Женщина попыталась сдержать улыбку.

— А вот эту: «солнечный круг, небо вокруг»?

Ну кто же не знает этой песни? Я заулыбался, закивал и женщина вновь подняла тонкие руки над своей красивой головой.

«Солнечный крут, небо вокруг, это рисунок мальчишки», — пел я вместе со всеми.

Но что-то было опять не так.

Хор смолк. Женщина в чёрном лишь слегка сжала сухую ладонь — и наступила отчётливая, ясная, музыкальная тишина.

— А теперь один, — сказала женщина, и тихонько запела сама, помогая мне взять первую ноту:

— Солнечный… Ну, давай!

Я запел, но быстро остановился.

— Да… — сказала женщина в чёрном, обращаясь как бы сама к себе. — Ну иди пока к маме.

И вышла в коридор вместе со мной.

В коридоре было немножко темно. Мамины глаза блестели от волнения.

— Ну вы знаете, — просто сказала женщина, — данных у него я не вижу пока. Совсем.

— Бесперспективный? — с вызовом спросила мама.

— Ну что я могу сделать? — развела руками женщина. — Нет слуха. Попробуйте в сольфеджио. Возможно, там выявится внутренний слух. Так бывает. Или в оркестр народных инструментов. Там есть группа ударных. Трещотки, ложки. Пусть пока развивает чувство ритма.