— Сима, давай споём!

И сам затягивал, отбивая такт рукой:

— Вы слышите, грохочет барабан! Солдат, прощайся с ней, прощайся с ней! Уходит взвод в туман, туман, туман… А прошлое ясней, ясней, ясней!

Мы поднялись пешком на шестой этаж — ехать на лифте дядя Юзя почему-то не захотел — вошли в квартиру… Я не знал, что будет дальше, какие меры воспитания ещё придумал дядя Юзя. Но он вдруг достал свой жёлтый чемоданчик и молча стал складывать туда бритвенные принадлежности.

— Ты что? — изумился я. — Уже уезжаешь? А мама разве знает?

— Ага, — кивнул он. — Уезжаю. Мама не знает. Так уж получилось. Очень короткая командировка. На один день. Не хотел говорить твоим… Я же обещал их сводить в театр.

Дядя Юзя был таким грустным, что я сам чуть не заплакал.

— А ты не можешь остаться? — тихо сказал я.

— Нет, — коротко сказал дядя Юзя и пошёл к двери. Потом присел на дорожку и сказал мне напоследок. — Не расстраивайся. Всё будет хорошо.

…Совершенно не помню, как произошла моя последняя встреча с дядей Юзей. Сегодня весь наш харьковский клан живёт в Израиле. Там они, наверное, осваивают местное производство, сельское хозяйство и жилищно-коммунальный сектор.

Адреса их у меня теперь нет. И у мамы тоже.

А жаль. Благодаря дяде Юзе и его взрослым сыновьям я понял простую вещь — человек живёт не только во времени. Но и в пространстве. Вернее, должен жить. Где-то должны быть «родные и близкие покойного», которым можно позвонить и к которым можно приехать с жёлтым командировочным чемоданчиком. Где-то должно быть твоё продолжение. Похожее и непохожее.

Ну ладно, буду зато сам распространяться вширь и вдаль. У меня ведь тоже есть дети. И брат. Так что всё ещё впереди.

Надо ли говорить о том, что как только дядя Юзя уехал, его идея сразу получила неожиданное воплощение? Через маму к нашим соседкам, от соседок к другим соседкам, короче, дня через два ко мне подошли Колупаев с Суреном и сказали:

— Ты чего, Лёва? Решил стадион без нас строить? Смотри, потом не обижайся…

Я совершенно остолбенел. Так дядя Юзя доказал мне силу произнесённого Слова. В эту силу я, признаться, совершенно не верил. А зря. Ибо от одного его Слова произошли такие последствия, какие я даже и представить себе не мог.

Но это всё будет происходить уже в другом рассказе.

А этот, про дядю Юзю, уже кончился.

Я стоял у дерева и бросал в него ножички. То есть ножичек у меня был один. Это так называлось — бросать ножички. Дерево было одно и я был один. Никто не вышел гулять. В такую жару. Все сидели дома и пили холодный компот.

«Ну конечно, — думал я, — как играть, так все бегут, а тренироваться никого нет. Тренироваться же надо». И я тренировался. Были тогда такие фильмы, где очень точно бросают ножички. Просто чудеса какие-то — бамс, и нет человека. Дерево стояло и смотрело мне в глаза. Но я этого не замечал. Передо мной был враг.

…Ножик у меня был плохой. Кухонный. С деревянной ручкой. Я выпросил его у мамы.

Это было бы странно, но только не для нас с мамой. Просить пришлось три дня, начиная с четверга. Мама плакала, стучала меня книжкой по голове, жаловалась папе, но я просил и просил. Я хотел научиться бросать. Стрелять же учиться нельзя. А ножички бросать можно. Это уже настоящая тренировка. Я просил перед сном, наутро, после школы и перед обедом. Папа молчал. Он знал, что если будет молчать, то, возможно, они меня победят. Как только он открывал рот, чтобы сказать что-нибудь за или против моего желания, тут же у них там всё нарушалось. Мама кричала на папу: «Помолчи, пожалуйста!»…

Я трындел три дня, что мне нужно всего полчаса, что тренировка это важное дело. Что я пока не хожу ни в какую в секцию и должен вообще ну хоть как-то тренироваться. На третий день мама завыла волком (волчицей) и стала выкидывать ножи из шкафчика.

— Этот? Этот? Этот? — кричала она драматическим голосом. Я молчал.

Папа выбрал самый лёгкий, самый не острый, самодельный — маленький с деревянной ручкой и с сомнением посмотрел на меня.

— А если не попадешь? — строго спросил он.

— Отстань! — крикнул я и начал зашнуровывать ботинки.

Это целое дело — плохо зашнуруешь, потом будешь мучаться в самый неподходящий момент.

Первый раз я бросил ножичек и чуть не заплакал.

— Дали! — чуть не плакал я. — Тоже мне дали. Тоже мне добренькие. Дали! Разрешили! Сами бросайте таким барахлом…

Но идти назад просить другой ножичек не было никаких сил. Мама смотрела из окна во двор, как я стою и бросаю. Мысли у неё были такие: ну вот, все смотрят — у Марины парень вырос, стал бандитом. Стащил из дома нож. Тренируется убивать людей. Какой стыд!