Но мне нравился только один сорт: сигареты «Лайка».

Во-первых, они стоили всего двенадцать копеек. Во-вторых, были какие-то портативные, крошечные, легко умещались в ладони.

На них была нарисована симпатичная собачья морда. Вернее, на них была нарисована маленькая белая собачка. Всю жизнь я хотел завести маленькую белую собачку. Мама не давала. Мама говорила:

— Я с ней гулять не буду, понятно?

Маме было некогда. Она день и ночь писала диссертацию. В этой ситуации у неё не оставалось времени даже на маленькую белую собачку.

Я подолгу стоял у табачного ларька, изучал его внутреннюю жизнь. Стоял не прямо перед продавцом, а так, чуть в стороне. Как бы между прочим. Продавец иногда поглядывал на меня, но ничего не говорил.

К ларьку подходили мужчины и женщины. Женщины хмуро совали рубли, трёшки и пятёрки.

— Блок «Примы»!

— Блок «Столичных»!

— Блок «Явы»!

Все спрашивали:

— А Ява явская?

И недовольно хмурились, услышав ответ. Яву явскую продавали редко. Все сигареты были фабрики «Дукат» — оранжевые «Краснопресненские», зеленоватый «Пегас», длинная чёрная пачка «Явы-100». И даже тёмно-синий солидный «Космос».

Женщины покупали сигареты, как в магазине. И шли домой с сумками, куда вдобавок ко всему запихивали ещё целый блок сигарет.

Я смотрел в их грустные спины и смутно жалел.

Мужчины подходили совсем не так. Кидали мелочь небрежно. Шутили с продавцом. Тут же у ларька, открывали пачку — медленными, волнующими меня движениями. Сжимали её в больших руках. Срывали тонкую целофанновую плёнку зубами. Неуклюжими пальцами ворошили в блестящей фольге. Доставили нежную длинную сигарету.

Выпускали первый дым и глубоко вздыхали. Я понимал: сигареты помогают им дышать. Дышать глубоко и нежно. Чтобы воздух кружил голову.

Но главное — мне нравился сам ларёк. Хотя в нём вообще-то продавали всякую мелочь, ерунду.

Пластмассовые разноцветные мундштуки. Расчёски. Тугие пачки махорки (ни разу не видел, чтобы их кто-нибудь покупал). Трубки. Подарочную коробку сигарет «Столичные». В коробке двадцать пачек с разными картинами: то богатыри, то Алёнушка, то Университет, то Кремлёвская стена. Игральные карты. Зажигалки.

Это был удивительный ларёк — в нём продавались странные и никому не нужные вещи. Бумага для самокруток. Железные напёрстки. Пластмассовые клипсы. Трубочный табак «Капитанский».

Если бы я был богачом, казалось мне, то я бы купил в этом ларьке всё сразу. Как древний индеец. И долго-долго рассматривал. Но я не был богачом.

Короче говоря, однажды я очень сильно попросил Колупаева купить мне «Лайку».

Он долго меня отговаривал.

— Да не могут сигареты стоить двенадцать копеек! — говорил он убежденно. — Это гадость, Лёва! Если тебе так нравятся собаки — бери сигареты «Друг». Там и фильтр получше. И качество… Хотя, между нами, тоже барахло.

Но я твёрдо стоял на своём. И Колупаев сдался. Его в ларьке уже знали. Густым голосом он говорил: «Для папы. Он болеет». И ему с некоторой ухмылочкой продавали сигареты.

Колупаев протянул мне маленькую, портативную пачку с белой собачкой, которая легко уместилась в ладони.

На ватных ногах я вошёл в первый попавшийся двор. Следом за мной шёл Колупаев и воровато оглядывался.

— А ты не умрёшь? — сказал он, с сомнением глядя на меня.

— Сам ты умрёшь, — машинально ответил я. Губы и язык плохо слушались. Было очень страшно. Одно поддерживало мой боевой дух — белая собачья морда на пачке.

Колупаев помог мне вскрыть «Лайку».

— Кто же её курит? — всё пытался вспомнить он. — Милиционеры, что ли? Нет. Не помню.

Я стал доставать сигарету.

— Давай уж раскурю… — грубо и с каким-то плохо скрытым чувством вины сказал Колупаев, вырывая у меня из рук маленькую белую палочку с белым фильтром. — Вот, учись, пока я жив.

Колупаев вдруг закашлялся, выплюнул дым и сказал мне, протягивая сигарету:

— Гадость! Кто же её курит? Водопроводчики, что ли? Не помню.

Я закрыл глаза, сжал губами «Лайку» и сделал глубокий вдох, как в поликлинике, когда врач говорит: «Не дышать!».

В эту секунду мир впервые в моей жизни по-настоящему, заметно для глаза, покачнулся на своей оси.

…Конечно, бывали и прежде у меня головокружения, слабости и даже обмороки. Особенно в поликлинике.

Но никогда прежде мир не чернел так вдруг и не сползал набок так мгновенно.

На освободившемся месте перед моими закрытыми глазами встало большое радужное пятно. Тут меня кто-то очень больно ущипнул за шею.

— А! — закричал я и начал кашлять.

Я кашлял так долго, что меня вырвало. Вы уж простите мне эту некрасивую подробность. Меня вырвало на какие-то чахлые кусты, в которых сидело две старых толстых кошки. Кошки отпрыгнули и воззрились на меня с изумлением зелёными глазами.