Шрифт:
4
И вот она раба, кругом рабыни Тирана, низких полного страстей. Они могли смеяться в той пустыне, Был устремлен к иному дух у ней, К высокому; она была спокойна, Хотя грустна, и как-то в грустный час Она под звуки лютни пела стройно, Как пел бы дух, когда восторг погас; Тиран ее услышал — на мгновенье Своей души забыл он оскверненье. 5
И увидав, как вся она нежна, Смягчил он дух, где было все сурово, На миг вкусил чудесного он сна; Когда ж в сокрытость своего алькова Ту жертву он, что билася, стеня, Велел ввести, и все ее терзанья, Слова и взгляды, полные огня, Не оказали на него влиянья, — Пред ней, что в пытке билась, не любя, Проснулся зверь, властитель, раб себя. 6
Она узнала гнусное мученье, Прикосновенье нежеланных губ, Кошмар, в котором грубость наслажденья Терзает безучастный полутруп; Та ночь была ночь ужаса и страха, В ее душе зажегся свет такой, Что лишь душе, стряхнувшей бремя праха, Бросает луч свой пламень огневой; Тиран, ее увидев исступленье, Бежал, исполнен страха и смущенья. 7
Ее безумье было точно луч, Прорвавший темноту души глубокой, Ее порыв настолько был могуч, Такою возмущенной, светлоокой Была в негодовании она, Что захватило всех ее волненье: В водоворот попавши так, волна Не может не испытывать вращенья, Рабы прониклись жалостью; они Горели, как подземные огни. 8
Бояться стал Тиран за трон свой пышный, И ночью к ней послал он двух рабов: Один был евнух, с поступью неслышной, Не человек, орудье царских слов, Уродливый, ползучий, весь согбенный; Другой был с детства от отравы нем, Все в нем навеки тайной было пленной, Внимал он молча повеленьям всем, Он был пловец-ныряльщик, тощий, длинный, Как бы взращен волной морей пустынной. 9
От огненных пришел он островов Оманова кораллового моря. Они ее снесли ко мгле валов, И вот челнок, с морскою зыбью споря, Поплыл вперед, и в бездне голубой Причалили мы там, где под ветрами И без ветров всегда кипит прибой; Пловец своими длинными руками Ее обвил, сжал ноги сталью ног, И вместе с нею ринулся в поток. 10
Проворный, как орел, что в лес тенистый Свергается с заоблачных высот, В зеленой тишине пустыни мглистой Он мчался сквозь пещеры вечных вод, Где логовища были чудищ темных, — И тени мощных форм бежали прочь, Другие тени форм иных, огромных, За ним гнались, плывя сквозь эту ночь, Он был быстрей и до скалы примчался, Где цепи золотой узор качался. 11
Послышался засовов тяжких гул, Он повторен был темной глубиною, Могучий столб кипящих вод плеснул, Открылося пространство под скалою, Блеснуло небо, точно изумруд, Сквозь влагу многих волн переплетенных, Так вечером лучи сиянье льют Сквозь нежную листву акаций сонных, — Пловец в пространство светлое нырнул, Он искрою проворной промелькнул. 12
Потом в пещеру, — Цитна продолжала, — Меня провел он, что над бездной вод В кипении немолкнущем лежала, Прилив и днем и ночью там ревет; Он отдыхал короткое мгновенье, И, вновь нырнувши, пересек поток; Была моя пещера как строенье, Как храм — вверху открыт, широк, высок. И лишь с вершины этого собора Лились лучи усладою для взора. 13
Внизу был обрамлен тот водоем Всем, что в глубинах привлекает взоры: Жемчужины, кораллов яркий сон И раковин пурпуровых узоры Расписаны не смертною рукой, Песок, как драгоценные запястья Из золота, рожденные волной В приливные мгновенья полновластья, Как изваянья — формы, ряд колонн, И тут престол, и тут свободный трон. 14
Безумный бред, как демон, овладевший Моей душой на краткий срок, прошел, Все видела я мыслью проясневшей: Мне пищу приносил морской орел, Его гнездо на острове том было, Он был тюремщик странной той тюрьмы, Я дружеский его прилет любила, Как днем и ночью брата любим мы; Единственной он был душой родною, — Но вновь безумье овладело мною. 15
Оно, как мгла, окутало меня, И мнилось мне, что море — все воздушно, Что вся земля — из яркого огня, Что облака, чуть плывшие послушно В полдневный час под легким ветерком, Уродливые страшные виденья, Морской орел был демоном, врагом, Мне в клюве он, для полноты мученья, Куски тебя кровавые давал, Меня отравный саван обвивал. 16
Я знала вновь течение мгновений, Я видела орла, и водоем; Был бред другой и новый гнет мучений — Во мне, — на сердце кто-то был моем; Живое что-то прочно поселилось Там, в родниках заветных бытия, — Виденье предо мной всегда носилось, Его в душе сплела тоска моя, Во мгле кошмаров, зыбкой, безнадежной, Оно мне засветилось правдой нежной. 17
Казалось мне, я жизнь родить должна, Шли месяцы, недели и недели, Мне говорили ощущенья сна, Что кто-то возле сердца в самом деле Трепещет, что дитя мое и я — Мы скоро будем миром друг для друга; И вот когда, веселый дождь струя, Повеяла весна, как бы над лугом, Над водоемом, — вижу я во сне, Что милое дитя смеется мне. 18
Оно прекрасно было от рожденья, Совсем как ты, твои глаза и рот, Я чувствую, в блаженстве восхищенья, Как пальчики свои оно кладет На руку мне, — как ты теперь, мой милый, — И пусть умчался быстр дивный сон, Во мне живет сейчас с такою силой, С такою сладкой болью бьется он". И Цитна на меня светло взглянула, Как будто бы догадка в ней блеснула.