Летние рассветы ранние и быстрые. Кажется, только-только тьма отступила и на фоне неба стал читаться верхний край леса, а уже почти день и виден каждый листок. И на деревьях. И на кустах. И солнце припекает, с улыбкой интересуясь: «Как не спал? Почему всю ночь на ногах? А я уже здесь! Как можно пропустить настолько чудный день?»

— Не помешаю? — поинтересовался Терри, присаживаясь на лавочку рядом с Уваровым.

— Люблю смотреть на лес, — произнёс Иван. — Вот так, на рассвете, чтобы никого больше.

— Ну, извини.

— Тебе — можно.

— Спасибо. — Соломон рассмеялся, но тут же перешёл на деловой тон: — Судя по всему, дурацкой фразой: «Я арестован, впереди меня ожидает мрак, но меня это не страшит», Рог с нами попрощался, поскольку знал, что вот-вот должна сработать внедрённая программа самоуничтожения. Специалисты продолжают изучать схему, но в общих чертах она выглядит так: Рогу взломали биочип и загрузили матрицу ускоренного создания примерно десятка тромбов. Когда мы его взяли, он отдал команду и стал ждать результат.

— Что за команда? — почти безразлично осведомился Уваров.

— Скорее всего, это была голосовая команда — определённое сочетание слов, которое Рог произнёс, когда понял, что влип. Или это были наши слова, например, «Вы в Биобезопасности» или что-нибудь в этом роде. Узнать, какая фраза стала убийственной, невозможно. Но она прозвучала, и Рог умер.

— Как заклинание.

— Можно сказать и так, — согласился Терри.

— Но ведь биочип сконструирован таким образом, чтобы препятствовать появлению тромбов и прочих вредных образований.

— Поэтому я уточнил, что ему взломали биочип, — вздохнул Соломон. — Жаль, что ты её не услышал.

Грустная ирония в его тоне, конечно, присутствовала, но не в тех количествах, чтобы обидеть напарника.

— Я всегда немного теряюсь в таких случаях, — признался Уваров, продолжая смотреть на лес. — Генофлекс даёт возможность продлить активную жизнь на несколько десятков лет, быть сильным, выносливым, здоровым. Да, частично искусственным, но, когда тебе за пятьдесят, такие вещи перестают волновать, главное — продлить молодость. У Рога впереди было лет двадцать активной жизни — без генофлекса, и лет пятьдесят — с ним. Он был умным и весьма небедным человеком, но отказался от жизни, в которой ему было бы не так скучно и грустно, как многим. Он отказался и убил себя ради идеи.

— Рог верил, — тихо сказал Соломон.

— Мы тоже верим.

— Пытаешься понять, готов ли ты убить себя из-за убеждений?

— И это тоже, — не стал скрывать Уваров.

— Мы каждый день рискуем жизнью, Айвен. Просто считаем это рутиной, обычной работой. Спроси у своей подружки, дёргается ли она, когда ты выходишь из дома — узнаешь массу интересного.

— Твоя дёргается?

— У меня нет постоянной подружки. — Соломон помолчал и, чтобы не позволить Уварову задать следующий вопрос, продолжил о делах: — У Рога не было доппеля. Его коммуникатор чист, значит, есть второй, незарегистрированный, нужно его найти, чтобы выйти на поставщика и узнать, в конце концов, откуда на его фабрику свалился утренний товар.

— Ты когда-нибудь добирался до производителей палёного генофлекса? — вдруг спросил Уваров. — Я имею в виду до той лаборатории, в которой его синтезировали, до ребят, которые его испортили, до компьютера, в котором хранится информация, что именно они изменили в препарате, чтобы он стал смертельно опасным?

— Однажды это удалось провернуть, но не мне…

— Эту операцию изучают в Академии, — оборвал напарника Иван. — Ты добирался?

— Нет.

— Ниточки всегда обрываются на большом оптовике. Дальше — обезличенные счета и запутанная логистика. Одна-единственная удачная операция за тридцать лет, которая позволяет нам верить, что добраться до производителя возможно.

— Значит, скоро будет ещё одна, — неожиданно произнёс Соломон.

Уваров резко повернулся, и мужчины почти минуту смотрели друг другу в глаза, убеждаясь, что думают об одном и том же. Думают о том, о чём лучше не думать.

— Никогда не задавался вопросом, откуда берётся левый генофлекс? — спросил Иван, вновь глядя на лес. — Даже не палёный, а левый.

— Всегда задаюсь, когда иду по следу.

— А я — когда след обрывается.

Вновь тишина. Затем Терри улыбнулся:

— Ты ведь понимаешь, о чём я сейчас думаю?

— О том, что я тебя провоцирую.

— Да.

— Для чего?

— Не «для чего», а «потому что». Потому что внутренняя безопасность любит ловить нелояльных сотрудников, — ответил Соломон. — А я не хочу ломать карьеру и заканчивать жизнь в пыльном полицейском участке какой-нибудь просроченной Юты или вообще на Аляске. Меня всё устраивает. Но меня удивляет, что ты решил заговорить со мной о том, что понимает любой разумный детектив. Понимает, но молчит. А ты не смолчал, ты мне вопрос задал, а значит, либо ты сотрудничаешь с внутренней безопасностью, либо устал думать об этом в одиночку. Я не могу быть уверен ни в том, ни в другом, поэтому промолчу.