Молодость дает мне фору. Нужно действовать иначе.

Нужно уехать отсюда и сформировать систему поиска и наказания всех причастных. Куда мне торопиться? Возмездие настигнет каждого. Каждого по-настоящему виновного. Выжечь до седьмого колена тех, кто совершил преступления против человечества и ушел от наказания. Каждого, до кого я смогу добраться.

Мне нужны союзники. Лучшие союзники – жертвы. Надо внимательнее смотреть на лаборантов, участников экспериментов и жителей Спутника-7.

Возможно, именно тут я найду первого человека, кому смогу доверять.

Сын крутил в ручонках смычок, разглядывая его с поразительно серьезным видом. Габриэла сидела рядом, наблюдая. Она никогда не думала, что будет настолько счастлива. Счастье эфемерно, но после рождения Акселя обрело реальные формы. Раньше оно представлялось морковкой, которую подвесили перед твоим носом, и ты должен любым способом ее добыть. А сейчас можно было прикоснуться к нему, обнять, вдохнуть аромат волос и кожи головы. Родной аромат. Услышать первые слова. Почувствовать первые объятия. Ее сын рос слишком быстро. Как будто лишь вчера он появился на свет, вчера сделал первые шаги, а сегодня уже говорит. Мало говорит, меньше многих, но так выверенно, так точно, что ей порой не верилось, что это – ее сын. Что он вообще – человек. Как будто сам факт его рождения остался чудом, а чудес не бывает. Габриэла любила его до беспамятства. Так, как нельзя любить, такой любовью, которая выжигает все вокруг. Она смотрела на него, поклонялась ему, прислушивалась к нему. И одновременно оставалась отчужденной, ведь ее собственное детство прошло в таких условиях, в которых было невозможно научиться отношениям.

Единственный человек, с кем она смогла установить доверительный контакт и остаться собой, стал ее мужем. Второй, кто навсегда поселился в душе, – сын. С ним она была спаяна. Головой понимала, что его придется отпустить, он будет взрослеть, начнет принимать решения самостоятельно, понимала, что когда-нибудь он захочет познакомить ее со своей избранницей, но при мысли об этом испытывала такую чудовищную боль, что замыкалась в неистовой молитве: «Господи, пожалуйста, пусть он будет таким всегда». Пусть никогда не повзрослеет, а она никогда не постареет.

Габриэла протянула руку и коснулась светлого пушка волос сына. Аксель поднял на нее серьезные синие глаза и улыбнулся. На глазах выступили слезы, и Габи смахнула их нетерпеливым жестом. Нашла тоже время. У нее не было ни единой причины плакать, а все же хотелось.

– Мама! – сказал сын, и по щеке все-таки скатилась горькая капля.

– Да, милый?

– Сыграй для меня. – Он снова взял смычок в руки. «Р» Аксель не выговаривал, забавно проглатывая звук.

Габриэла с улыбкой сдалась. Она взяла скрипку, прикрыла глаза, и через несколько мгновений комнату затопила чистая мелодия. Музыка объединяла их, как будто можно было стать еще ближе. Аксель слушал ее, пританцовывая, а Габриэла играла, перебирая произведения. От легких и незамысловатых до печальных и торжественных. Он начинал бормотать или кряхтеть, когда скрипка пела слишком громко и быстро, закрывал глаза и садился прямо на пол, когда мелодию пронизывала грусть.

Он тонко чувствовал музыку. Кто бы мог подумать?

Она вздрогнула, когда плеча коснулась теплая рука. Музыка прервалась, скрипка опустилась. Габриэла подняла голову и не без облегчения встретилась взглядом с мужем.

Только сейчас при свете дня заметила, как он похудел. Под глазами залегли тени, а губы сжались, как будто он боялся и не мог озвучить неприятную правду. Он был напряжен. Почти сломлен. Но… почему? Все же так хорошо.

Дэвид наклонился к ней, чтобы поцеловать, улыбнулся. Габриэла улыбке не поверила.

– Нам нужно уехать на пару дней, – чужим голосом сообщил он.

– Уехать? Куда?

– В Дрезден. Там проходит конференция, на которой мне нужно присутствовать. Я подумал, что ты тоже хотела бы выбраться из города на пару дней?

– А… Аксель?

– Возьмем с собой?

У них не было няни, но сына можно было оставить с кем-то из друзей семьи или в яслях, которые функционировали при лаборатории. Но мысль о том, что нужно расстаться хоть на день, причиняла Габриэле почти физическую боль.

Поездка? Какое неожиданное предложение. Но лучше она, чем расставание, даже краткосрочное, с Дэвидом.

Она посмотрела мужу в глаза, но ничего, кроме чудовищной усталости, там не увидела.

– Наверное, ты прав, нам нужно проветриться.

Вот черт.

Весь план улетел к дьяволу только потому, что Гринштейн оказался более восприимчив к внушению, чем казалось на первый взгляд. Или все сложилось: его внутреннее состояние, мое влияние. Говорят, дети не меняют психику отцов. Нагло врут. Либо существовал еще какой-то фактор, который я не предусмотрел. Решение Дэвида уехать из города оказалось для меня полной неожиданностью. Он не просто уехал. Он забрал свою семью.

И, не имея собственного автомобиля, одолжил транспорт у друга. Ну кто же мог знать, что Гринштейн и младший Фир – друзья? Об этом не распространялись, даже в курилке не обсуждали. Лишнее доказательство того, что Дэвид самый замкнутый тип из всех, кто встречался мне за последние несколько лет.

Стоит ли брать на себя вину за то, что ему досталась та машина, которую намеренно повредила одна из подружек Фира? Хм? Интересно, как она так подрезала тормоза, что они отказали не сразу? Моя доля – плести сети, загонять в них людей, но могу ли я нести ответственность за конечный результат?