Смерть Гринштейна в мои планы не входила. Он должен был стать подопытным кроликом для проверки некоторых гипотез. Но он погиб вместе с женой. Это все, что мне удалось выяснить.

На это можно посмотреть по-другому. Когда ты истинно виновен, от судьбы не убежишь. Если он выбрал именно этот автомобиль, взял с собой жену и разбился к чертям на пустой трассе, значит, так тому и быть.

А я умываю руки. Последняя ниточка, связывающая меня со Спутником-7, оборвалась. Да, трагично и нелепо, но не зря мою голову занимали мысли об этом человеке, не зря именно в его случае впервые пришлось столкнуться с сомнениями. Виновен он или не виновен? Его жена – жертва. Она была респондентом лагеря и должна была прожить самую счастливую жизнь. Но вместо этого ее мозги остались лежать на горячем асфальте, а счастье замерло. Может, она счастливее многих из нас. Умереть молодой, умереть так быстро, что невозможно понять, что именно произошло, – наверное, это мечта.

Отец, ты сказал бы, что только слабые люди мечтают о быстрой смерти. Я считаю иначе. Готовность терпеть бессмысленную муку – не есть сила. По мне, так это глупость.

И все же нужно пережить. Впервые что-то вышло из-под контроля, впервые обнажились слабые места моего плана. Впервые стало ясно: все контролировать не получится. Случайность обязательно вмешается и перевернет все с ног на голову. Виновен ли Гринштейн? Виновна ли его семья?

В кровавую эпоху инквизиции ведьм топили и жгли, считая, что если ведьма спасется, то точно одержима, если не спасется, значит, Бог ее не спас и она все равно одержима. Странная ассоциация, но именно она пришла мне в голову.

Каждый, кто работал в лаборатории, виновен.

И к черту эти сентиментальности. Список пока не сократился ни на строчку. Они вечно женятся и рожают.

10 месяцев после аварии

Апрель 2005 года

– Господи, там полный зал. Полный зал! Джерри, смотри, кажется, поставили дополнительные стулья. – Тео прижала к губам пальцы, затянутые в тонкое кружево перчатки.

– Не переживай, звезда, они пришли ради меня. Кому нужна неизвестная певичка?

Джеральд рассмеялся, и ее отпустило.

Отпустило впервые за неделю, пролетевшую с момента, когда Теодора пригласила на это мероприятие двух самых важных людей: отца и Грина. Но тревога не ушла. Тревога была сильнее нее и уже не походила на обыкновенное волнение перед публичным выступлением. Теодора не в первый раз выходила на сцену. Но впервые делала это, не используя маску и не прячась за искусно выставленным светом.

Как и Корсар, который раньше не выступал с певицами и не светил лицом, она чувствовала, что от этого вечера зависит, как именно будет развиваться ее творческая карьера.

Впрочем, стремилась Тео не к карьере. Популярность можно обеспечить с помощью денег. Она стремилась к внутреннему сокровенному состоянию, которое удавалось достичь только во время выступлений. Музыка меняла ее, смягчала и раскрывала, в то время как бизнес заставлял ожесточиться. Погружаясь в деловой мир, она будто шаг за шагом отдалялась от собственной сущности. Проводя концерты инкогнито, восстанавливала баланс. И сейчас – на задворках сознания – покоя не давал чистый страх: а вдруг ей не стоит нырять с головой в выступления, вдруг это тоже не ее? Вдруг она так и должна остаться на пересечении миров существом, чуждым для обоих, но отчаянно стремившимся хоть где-то стать своей?

Джеральд положил пальцы, расписанные свежими татуировками, ей на плечи. По телу пробежал электрический разряд, Теодора прикрыла глаза, стала дышать глубоко и медленно. Мужчина склонился к ее уху, снова щекоча нежную кожу. Его пальцы сжались.

– Ты талантлива. У тебя прекрасная программа. Последняя песня заставит плакать весь зал, даже барменов и официантов, вот увидишь. В другой ситуации я бы продал душу, чтобы подобную композицию посвятили мне.

Она вздрогнула.

– А кто сказал, что она не о тебе?

Он поцеловал мочку ее уха и негромко рассмеялся. Только от этого смеха почему-то стало холодно. Ответа не прозвучало. Джеральд просто держал ее за плечи, сжимая пальцы сильнее, чем нужно, а Теодора смотрела на них в большое зеркало. Концертное платье идеально обволакивало ее миниатюрную фигуру, черные волосы в беспорядке рассыпались по спине, подчеркнув бледность кожи. Огромные синие глаза сверкали, выделенные умелым макияжем. Она была прекрасна. А Джеральд, зависший за ней тенью, казался верным рыцарем. Только вот рыцарем он не был и никого защищать не стремился.

Он нравился ей. Правда – нравился. Но за минувший месяц Теодора убеждалась в том, что не любит его, каждый раз, когда они оставались наедине, объединенные чем угодно, кроме музыки. Когда же звучала музыка, Джеральд превращался в продолжение ее мысли, а она – его. Они дополняли друг друга, сливаясь, все еще молодые и так откровенно, так неприлично счастливые. В музыке.

Да. Близость была лишней. Или нет? Теодора не привыкла сомневаться в своих решениях или ругать себя за импульсивность, которая проявлялась так редко. В этом году она приняла череду критичных решений и сейчас балансировала на лезвии ножа, рискуя навсегда лишиться контакта с отцом. И, может быть, так и не получить шанс разобраться в том, что чувствует к Акселю. И чувствует ли вообще что-то, кроме глухой боли, которая сопровождала ее каждый день, когда они не общались, а она не пела.