– Здорово, Николя засратый, – поприветствовал черт с ветвистым шрамом на правой щеке, ряженный в шикарный драповый редингот и кепку-шотландку, натянутую по самые уши.

– З-здравствуй, Б-Бастрыга, – заикнулся Васька.

– Где деньги?

– Н-нету, – втянул голову в плечи Василий.

– Я почему-то так и подумал. – Бастрыга глянул на Руха. – Дай угадаю, ты, упырь, тоже не в курсе, где мои деньги?

– Ты удивительно проницателен, – улыбнулся Бучила. – Не поверишь, я вообще ничего не знаю о твоих деньгах.

– Слыхали, братишки, он не знает. – Бастрыга блеснул золотым зубом. «Братишки» закивали и захихикали, кривляясь как… да, точно, как черти у зеркала.

– Я тебе ничего не должен, – пискнул Васька. – И не твое это дело, я все сам провернул и добыча моя.

– Сам провернул? – удивился Бастрыга. – Не, вы видели?

– Чего тянуть, железом каленым прижечь, враз запоет, – предложил черт в непомерном цилиндре, лезущем на глаза.

– И под когти иголочки, – посоветовал второй.

– Ну что мы, изверги какие? – погано усмехнулся Бастрыга. – Ты, Николя, разве порядка не знаешь? Так я напомню тебе, если в городе сливки какие снял, должен в общий котел тридцать процентов отдать. Слыхал о таком?

– Не слыхал, – буркнул Васька.

– А-а-а, вон оно как. Дырявая у тебя башка, Николя, и дырок в ней скоро прибавится. За сколько продал ту хрень?

– Сто гривен, всем чем хошь поклянусь, – отозвался Василий.

– Врет, сучонок, – возразил Рух, испытав мстительное удовольствие. – Тыщу точно взял, а может, и больше.

Черти возбужденно загомонили:

– Тыща.

– Тыща.

– Мать моя, в сапогах.

– О-го-го!

– Цыть у меня, – оборвал Бастрыга. – Неплохой улов, да, Николя? Значит, отдашь две. Сроку неделя.

– Почему две? – вскинулся Васька. – Побойся бога!

– Богу на меня наплевать. – Бастрыга сплюнул на пол. – Три сотни должен в котел, семь сотен семьям братишек, которых Шетень пришил из-за тебя и еще, Сатана видит, пришьет, и тыщу за проценты вернешь.

– Да где ж я возьму? – завопил Васька.

– Твои проблемы. И его, – ожег Бастрыга взглядом Бучилу. – Сроку неделя.

– Веселые вы ребята, – развел руками Бучила.

– Ага, цирк тут у нас, – кивнул Бастрыга. – Весь, сука, вечер на арене.

– Я Шетеня хотел наказать, пусть малой-малостью, но все лучше, чем так, – вдруг захныкал Васька. – Брат твой Кирдяпа в прошлом годе погиб.

– И чего? – насторожился Бастрыга.

– Дела он с Шетенем вел?

– С Шетенем.

– Так Шетень и надоумил его банк тот брать, а сам в полицию доложил, вот Кирдяпа со своими и погорел. У банка засада ждала.

– Откуда знаешь? – Глаза Бастрыги остекленели.

– Подслушал, как умруны его говорили. Смеялись еще.

– Почему мне не сказал?

– А чего ты ему сделаешь? – Васька подался вперед. – У него силища, ух. И умруны. И полиция у него в кулаке. Раздавит тебя, как блоху.

– Блохи, знаешь, любого могут затрахать, замучается чесать, – глубокомысленно изрек Бастрыга и убрал пистолет. – Отдашь деньги, а там поглядим. Не отдашь – не обессудь. А на Шетеня управу найдем, пусть через год, через два, но мое время настанет. Пошли, ребята.

И они ушли. И Васька почему-то хотел вместе с ними уйти.

К церкви Великомученицы Тамары прибыли точно в намеченный срок. Восьми еще не было, а Рух уже зябко подпрыгивал на углу деревянного храма, размышляя о превратностях злодейки-судьбы. Сука, еще каких-то два дня назад лежал себе и раздумывал о всяких интересных вещах, ждал Нового года и никому не мешал, и вот херак, среди ночи трясешься за сто верст от родного дома, посреди клятской столицы, обязанный вернуть деньги и идиотскую статуэтку одновременно колдуну, бандитам и драным чертям, с шансами на успех данного предприятия примерно как у монашки сохранить невинность в портовом борделе.

– Заступа. – Васька робко потрогал его за рукав.

– Иди на хер.

– Ну прости. Где бы так повеселился еще на Новый-то год?

– Я и без тебя веселюсь, о-го-го.

– Ага, один сидишь, словно сыч.

– Почему один? – возразил Рух. – С водкой. И в окошко гляжу. Знаешь сколько интересного в окошке перед Новым годом показывают? А теперь тебя вижу. И на пухлого сейчас буду глядеть.

– А если он не придет? – шмыгнул соплями Васька.

– Тогда можешь ложиться и помирать.

– А ты?

– А я, видит бог, выкручусь, – без особой уверенности сказал Рух. – О, а вот и наш загадочный друг.

– Добрый вечер, господа, – из темноты подошел Ковешников, одетый в длинное пальто, треуголку и с армейским ранцем за плечами. – Рад вас снова увидеть.

– Не можем ответить взаимностью, – сухо поприветствовал Рух.

– Здрасьте, – пискнул воспитанный Васька.

– Еще раз обговорим условия, господа, – понизил голос чиновник. – Дело делаем вместе, я иду с вами на равных правах.