– Прости меня, прости, – всхлипнула Марья. – Дура я. Он приперся, я отказывалась, а потом не удержалась, думала, дам разок, он и отстанет, ты прости меня, Аня, прости…

– Я не серчаю, – неумело утешила Анна.

– Точно? – удивилась Мария. – Думала, кричать будешь, в космы вцепишься. А мне поделом, я стерплю.

– Ты хорошая, Марья, – Анна погладила соседку по щеке, – я б и раньше простила, а теперь и вовсе до Федьки мне дела нет. Кто он таков? Тля махонькая, не нужен он мне, пущай пропадом пропадет. Мы все сестры отныне, и все у нас общее: и дети, и хозяйство, и мужики. Так велит Великая Мать.

– Истинно так, – благоговейно повторила Мария. – Он следующей ночью обещался прийти, а я прогоню.

– Не надо, – улыбнулась Анна. – Федор жаждет любви, а любовь свята. Пускай приходит, этого хочет Мать.

Они обнялись, а Мать, скрытая в полутьме, с радостью смотрела на них. На миру творилось всякое: умирали с голоду люди, войны стирали с лица земли города, дым от пожаров застилал небеса, а в малую деревеньку Луневку пришла большая любовь, не знающая ни греха, ни условностей, ни преград. Начиналось лето, и будущее казалось безоблачным.

Темный, вымокший до ниточки лес сменился молоденькой березовой порослью, и дорога вынырнула на открытый простор. Саженях в пятистах впереди сквозь сырую завесу хлещущего дождя проступила бревенчатая стена, башни и крыши города, замершего среди слякоти и набежавшей воды.

– Вот он, Ушерск, – доложил Никанор, мокрый и приунывший, в своей дерюге похожий на огромного несчастного воробья.

– Заявимся, а там одни трупаки, – предположил Рух, искренне надеясь, что ошибается и впереди ждут постоялый двор, горячая еда, крепкое пойло и мягкая постель. Он предусмотрительно повязал на лицо серый платок и натянул шляпу поглубже на глаза. Нечего рожей богомерзкой людишек хороших пугать.

– На все воля Божья, – тихонько откликнулся Никанор и подогнал уставшую лошадь. Колеса тарантаса резали слякоть, словно размягченное масло.

Над головой нависла воротная башня с черными гляделками узких бойниц. В приоткрытых створках мелькнуло движение, и навстречу выступил бородатый мужик в шляпе и дождевике, с алебардой в руках. Злой, нахмуренный, но определенно живехонький. Это внушило надежду.

– Кто такие? – спросил воротный страж.

– Настоятель Преображенской церкви села Долматово отец Никанор со спутником, – представился батюшка и распахнул накидку, демонстрируя крест на цепи.

– А-а-а, ясно, – скривился страж. – Проезжай, не задерживай.

Тарантас бодро вкатился в ворота и загрохотал по бревенчатой мостовой.

– Не рады тебе, – поделился наблюдением Рух.

– Со священников въездную пошлину брать воспрещается, вот и не рады, – пояснил Никанор. – Куда мы теперь?

Рух задумался, с любопытством посматривая по сторонам. Славный городишко Ушерск выглядел милым, опрятным и чистеньким. Мутная вода бурлила в дренажных канавах, избы прятались за невысокими заборчиками и резными калитками. Ни вездесущих крыс, ни свиней на дороге. Чувствовался порядок и крепкая рука бургомистра. На улицах не валялись разбухшие мертвецы, в подворотнях не поджидали заложные. Народишку на улицах мало, но так ведь дождь, путный хозяин собаку в такую погоду не выгонит. Выходит, зря торопились, мучая себя и несчастную лошадь. И тут Бучила шкурой почувствовал нечто недоброе, разлитое в воздухе неуловимым осадком черных мыслей, ненависти и волчьей тоски. Ощущение не проходило, но и не усиливалось. Что-то было не так.

– Куда мы? – повторил Никанор.

– Сейчас разберемся. – Рух свистнул в два пальца, привлекая внимание кучки пацанят, шумно запускавших кораблики в сточном ручье. Азартный галдеж прекратился, на тарантас уставились несколько пар настороженных глаз. Щупленький вихрастый мальчишка, самый смелый, видать, приблизился неспешной походкой и спросил:

– Ну?

С челки на веснушчатое лицо потоками стекала вода.

– Здравствуй, отрок, – поприветствовал Рух.

– Здорово, коли не шутишь. – Отрок сплюнул в жидкую грязь.

– Заступа в городе есть?

– Лет двадцать уж нет, – фыркнул мальчишка.

– А колдун какой или ведьмак?

– Колдун есть. – Парень едва заметно поморщился.

– И где его отыскать?

– Не знаю, запамятовал. С утра помнил, а чичас позабыл.

– Память дело такое. – Бучила понимающе хмыкнул и щелчком подбросил медный грошик.

Шкет ловко поймал монетку и сунул в карман.

– Вспомнил теперь? – спросил Рух.

– Вспомнил! – Парнишка ткнул пальцем дальше по улице. – На втором перекрестке свернете налево, поедете до конца и увидите дом каменный о двух этажах. Там и сидит.

– Каков из себя?

– Батька грит, дармоед, врун и костер по нем плачет, как по всем прочим прислужникам Сатаны, – парнишка понизил голос до шепота. – И вредный он, страсть. В прошлом годе мы говном на улице его обкидали, так у Митьки на утро ухи козлиные выросли, у Федьки пятак поросячий, а у меня лисий хвост из зада попер. Пришлось прощенья просить.

– Простил? – усмехнулся Рух.

– А ты хвост видишь? – Парень крутанулся на месте. – Знамо, простил. Все лето на него отпахали как проклятые, воду таскали, дом прибирали, посуду всякую вонючую мыли.