Неволин одним взглядом оценил ситуацию. Его лицо превратилось в погребальную маску.

— Это конец, — констатировал он тем тоном, которым подписывают смертные приговоры. — Она в агонии. Стволовые рефлексы угасают.

— Давление сорок на ноль! — выкрикнул Артем, не отрываясь от мешка Амбу. — Пульс нитевидный, прощупывается с трудом! Сатурация семьдесят и падает! Зрачки… черт, анизокория! Левый шире на два миллиметра!

Анизокория. Все. Финальный звонок. Ствол мозга сдавлен. Еще минута, две — и начнется необратимый некроз. Учебник неврологии, страница двести тридцать семь… Смешно, что я помню это сейчас. Как будто сдаю экзамен самой Смерти.

И я его проваливаю.

Я резко отстранился от Ксении. Мои руки подрагивали от усталости и адреналина. Повернулся к команде. Смотрел каждому в глаза по очереди — Неволину, Астафьевой, Доронину. В их взглядах читался приговор. Страх. Бессилие. Они уже мысленно хоронили ее.

К черту.

Они уже сдались. Мысленно констатировали смерть. Они видят труп. А я… я вижу шанс. Один. Последний. Безумный.

— Всем слушать сюда! — мой голос прозвучал как удар хлыста в оглушающей какофонии. — Медикаментозно мы ее не удержим. Маннитол не успеет. Дексаметазон — как мертвому припарки. У нас один шанс — экстренная операция. Прямо сейчас. В операционную. Бегом!

Астафьева отшатнулась, словно я ее ударил.

— Вы… вы с ума сошли! — ее голос сорвался на визг. — Мы провалили семнадцать попыток! СЕМНАДЦАТЬ! На симуляторе, в идеальных условиях! А вы хотите оперировать умирающего ребенка?!

Я сделал шаг к ней. Она попятилась.

— А она готова умереть? — мой голос стал тихим, почти шепотом. Но в этой тишине была ярость урагана. — Посмотрите на нее, Марина Львовна. ПОСМОТРИТЕ!

Я указал на бледное, безжизненное лицо Ксении. Синие тени легли под глазами. Губы приобрели восковой оттенок. Маленькая девочка, которая никогда не целовалась, не влюблялась, не ссорилась с подругами из-за мальчишки. Не прогуливала уроки, не врала родителям про оценки, не мечтала о свадебном платье.

— Она умирает. Прямо сейчас. С каждой секундой, что мы тут препираемся, ее мозг отмирает. Нейрон за нейроном. Необратимо.

Я обвел взглядом всех присутствующих.

— У вас есть выбор. Уйти сейчас — и всю оставшуюся жизнь просыпаться в холодном поту, думая «а что, если бы я попытался?». Или пойти со мной и, возможно — ВОЗМОЖНО — сотворить чудо.

Пауза. Слышно было только отчаянный писк мониторов и шумное, упругое дыхание мешка Амбу в руках Артема.

— Я иду в операционную, — сказал я, поворачиваясь к кровати. — Кто со мной?

Не дожидаясь ответа, я схватился за холодные металлические поручни кровати.

— Артем, Филипп — катим!

Мы втроем с силой толкнули кровать. Колеса взвизгнули, протестуя против резкого движения. Капельницы на штативе закачались как пьяные. Монитор, закрепленный рядом, опасно накренился — Филипп подхватил его в последний момент, едва не выронив.

За спиной на мгновение повисла тишина. А потом — топот ног.

— Сумасшедшие, — пробормотал Неволин, догоняя нас. — Все вы тут сумасшедшие. Но я не дам мальчишке убить ребенка в одиночку.

— Мониторинг нужно откалибровать! — Астафьева бежала рядом, на ходу поправляя свои криво сидящие очки. — Без него вы слепые!

— А без зонда вообще ничего не выйдет! — Доронин нагнал нас, прижимая к груди свой драгоценный кейс с оборудованием, как мать — младенца.

Фырк на моем плече вдруг засмеялся — истерично, с облегчением, почти с восторгом.

— Вот это я понимаю, двуногий! Собрал банду самоубийц! Прямо «Чертова дюжина» в медицинском исполнении!

Они пошли. Они все пошли за мной. Не потому что поверили в успех. А потому что не смогли не пойти. Потому что в каждом из них, под слоями цинизма, усталости и академического снобизма, все еще жив лекарь.

И этот лекарь не умеет сдаваться. Теперь у нас есть шанс. Один на миллион. Но он есть.

Больничные коридоры превратились в размытое, смазанное месиво. Мы неслись как безумные — кровать гремела по кафелю, колеса визжали на поворотах, мониторы пищали свою предсмертную песню.

Операционный блок. Святая святых хирургии.

Матрона Егоровна уже стояла в распахнутых дверях операционной, как скала посреди шторма. Откуда она узнала? Неважно. В ее возрасте и с ее опытом у нее было шестое, седьмое и восьмое чувство на экстренные ситуации.

— Давно пора! — рявкнула она, и в ее голосе не было ни паники, ни страха — только ледяная ярость профессионала. — У нас код красный! Шевелите задницами, профессора!

Операционная встретила нас холодным, бестеневым светом и резким, чистым запахом дезинфектантов. Хлоргексидин, спирт, озон — стерильный коктейль, который всегда действовал на меня успокаивающе. Но не сейчас.

— На стол! Аккуратно! — командовала Матрона Егоровна, ее голос перекрывал вой сирены.

Перекладывание. Самый опасный момент.